Стальная ломовая лошадь побеждает живую ломовую лошадь не на скаку, а неспешным шагом. Далее, разумеется, следует Михаил Александрович Булгаков с его трамваем, выступающим орудием возмездия «Берлиозу-не композитору». Безбожие переехало безбожника. Трамвай у Булгакова совсем не слепой – в «Мастере и Маргарите» Берлиоз случайно и внезапно упал под него, и вполне себе зрячая комсомолка, вожатая трамвая, приняла все меры, чтобы притормозить, но их оказалось недостаточно…
Принимая у русской классики образ трамвая, Юрий Козлов делает его «слепым» – беспощадным, бездушным инструментом пресечения думающего и мечтающего начала, невинным в своей неодушевлённости, и страшным в своей слепоте.
Так возникает роман-аллегория, с неким «анти-Воландом», которая потому и носит говорящее имя Ангелина, метафора столкновения времени и вечности. Трамвай Юрия Козлова не только преемственный у русской классики, но и противопоставленный её традиционному пониманию трамвая. Точно так же, как телесность, чувственность в романе, отнюдь не ханжеская, откровенная, вполне биологическая, – гармонично сплетается с высшими абстракциями, говоря языком Гегеля, «мирового Духа».
Пересказывать сюжет произведения для литературного критика – дурной тон (зачем же портить читателю впечатление от полноты чтения?), но в отношении «Слепого трамвая» ещё и невозможность. Однажды один начитанный друг сказал мне: «Есть такой плохой, школярский жанр – «Произведения мировой литературы в кратком изложении». Одних авторов изложить на трёх страницах легко, других – сложно. Но есть автор, которого на трёх страницах в принципе не изложишь. Это Юрий Вильямович Козлов…».
Таков был его ответ на вопрос – о чём новая (тогда) книга Юрия Козлова «Колодец пророков»? Она о колодце пророков. Точно так же, как «Одиночество вещей» – об одиночестве вещей. А потом (много позже этого разговора за рюмкой чая) появился «Слепой трамвай». И он – о слепоте трамвая истории. И кратко этого не пересказать. Пересказ займёт столько же места, сколько сам роман, а потому – лучше прочесть первоисточник…
Для моего поколения, для тех «октябрят Брежнева», Юрий Козлов – тот самый свет, который «во тьме светит и тьма не объяла его» (Еванг. от Иоанна, 1:5).
Причём не в том оптимистичном смысле, который придали фразе синодальные переводчики (у них получилось, что свет победил тьму), а в том, изначальном, о котором говорят мастера перевода: «и свет светит, и тьма осталась, и они сосуществуют».
Творчество Козлова в 90-е годы нами, студентами лихолетья («бывали хуже времена, но не было подлей»), воспринималось как новое слово вослед всепобедительному некрореализму. Именно Козлову суждено было силой и обаянием дарования своего утешить одиночество вещей нашего невесёлого, утратившего надежды, утратившего «исторический оптимизм», душного и замкнутого на «нижней части» мирка.
Что же касается трамвая, то для моего поколения это выпуклый и кричащий образ городской тоски, безысходности второсортной жизни: кто-то проскакал жизнь на лихом коне, кто-то промчался по ней на гоночном автомобиле, кто-то пролетел её авиатором… А многие – «проехали жизнь на трамвае», содрогаясь от пошлости, самое страшное в которой – то, что в её будничном бытовании нет ничего страшного (и вообще ничего нет).
Трамвай – не просто городской транспорт. Это – транспорт горькой бедноты, это лапти стального века. И точно так же, как лапти были для Толстого и Горького больше, чем обувь, – трамвай для нас больше, чем транспорт…
Русский человек – человек парадоксов и противоречий: тот, кто едет на «мерседесе», только этому «мерседесу» и хозяин. А тому, кто едет на трамвае, в давке и неторопливой механической скуке – парадоксальным образом принадлежат и 1/6 часть суши, и мир, и Русский Космос, при всём неудобстве выпавшей на его долю жёсткой трамвайной скамьи…
У Юрия Козлова образу-терминатору «слепого трамвая» (вселенского механицизма, безжалостного в своей роботизированной заданности) постоянно противопоставляется образ… игрушки. Игрушки очень русской, потому и зовётся она «Ванька-встанька». Что, учитывая неизменный аллегоризм Юрия Козлова, неслучайно, разумеется: как бер – тайное, мистическое имя медведя, так и Иван – тайное, сокровенное имя русского феномена.