Ещё одна примета интинской ранней оттепели – квартирный вопрос. Заключенные освобождались, а уезжать им было пока нельзя. Где поселиться? Опустевшие лагерные бараки предлагали использовать под жильё, поделив перегородками на комнатки. Но возвращаться туда мало кто хотел (их можно понять). Заселили подвалы малочисленных каменных многоквартирных домов. Помню хорошо – идем с папой по улице, а подвальные окна внизу светятся. Развернулось бурное строительство домов, домиков, землянок, полуземлянок. Если верить Булгакову, москвичей квартирный вопрос портил, а вот жителей Инты в те годы – скорее наоборот. Проявлялись лучшие человеческие качества – помогали друг другу при строительстве и обустройстве, жить к себе надолго пускали, крупные суммы на покупку жилья одалживали. Всё это в полной мере вкусили, выйдя на волю, Валерий Фрид и его друг Юлик Дунский. («Кое-кто из наших временно поселился у знакомых. (…) Из посёлка надо было идти к Ваське Никулину: он взял с нас клятвенное обещание, что жить не пойдем ни к кому – только к нему! Дом он поставил прямо против ворот шахты 13/14. (…) Стали жить бесплатными квартирантами у Никулина. Спали вдвоем на деревянной кровати, которую заботливый Васька заранее выменял для нас за литр водки у начальника поверхности Багринцева (…)
…к этому времени у нас был свой дом. Нашел его для нас все тот же Васька Никулин. Не хотел отпускать нас, но (…) к Юлику собиралась приехать мама. (…) Васька понял. Договорился с женщиной, которая уезжала из Инты, а других претендентов отпугнул – в самом прямом смысле слова: за столом переговоров воткнул в этот стол большой нож и велел не соваться. (…) Три тысячи нам одолжил мой бывший начальник Зуев – без звука снял с книжки всё, что было. А тысячу дала почти незнакомая женщина Мария. (…) развязала узелок и дала нам недостающую тысячу. Видела она нас до того только раз – на новоселье у Брыся. (…) …доски пола лежали прямо на мху тундры и прогнили; вместо нормальных досок на обшивку пошли дощечки от ящиков. Приступили к ремонту… на помощь пришли приятели. Чувство товарищества на Инте было очень развито…» В.Фрид»58 ½»).
Их домик, конечно, не сохранился, но в нашем музее есть его фотография. И место, где он стоял, многие интинцы прекрасно знают. Забавных житейских историий, связанных с этим домиком, тоже немало в книге. («Нас предупреждали: домик стоит в низине, когда стает снег - смотрите, как бы не затопило! Затопить не затопило, но воды в комнату и кухню натекло по щиколотку. Саламандровну (так друзья называли маму Ю. Дунского – В.П.) мы сажали не стул, стул ставили на кровать и, уходя на работу, строго наказывали: не слезать! (…) В ту весну вода держалась недолго и ушла, унося с собой мусор и нечистоты. Дело в том, что уборной у нас не было – по большой нужде бегали на край овражка. А роль ассенизатора выполняли вешние воды. Построить уборную нам всё-таки пришлось: к Смелякову на свидание собиралась приехать Дуся. Заранее известно было, что остановится она у нас. Вот ради неё мы и затеяли строительство». Или вот: - «Правда, первое время мы не сразу находили дорогу домой, особенно, если возвращались из гостей не совсем трезвые. А темнеет в Инте рано. И мы, заплутавшись среди строений, и на свету-то похожих друг на друга, в конце концов сдавались. Стучали в какое-нибудь окошко и спрашивали: - Где евреи живут? В районе Угольной мы были единственными представителями этой нации. Нам показывали…» В. Фрид «58 ½»).
Ну а я видел подобные места, когда папа по воскресеньям навещал своих приятелей и знакомых и брал меня с собой. Удивительно, мне хорошо запомнилось: я завидовал тем, кто жил в этих ветхих землянках и сарайчиках. Ой, так интересно! Несколько ступенек вниз, комнатки такие необычные: на разных уровнях, закутки разные, с маленькими оконцами или вообще без окон! А у нас что – самые обычные две комнаты и кухня – скука… Да уж, романтик сопливый. В одной такой землянке семью латышскую посещали. Жену, помню, звали Зелма. Она хорошо вязала, мне делала джемпер, предварительно показав рисунок узора – два оленя смотрят друг на друга, а между ними растут две ёлочки. Я одобрил, связала быстро, но принесла с кучей извинений – на моей хилой детской груди места для ёлочек не хватило – только олени с ветвистыми рогами были изображены. Так поверьте – совершенно искренне извинялась, чувствовала неудобство за невыполненное обещание. И перед кем – передо мной, шестилеткой! Я, конечно, был в полном восторге от оленей, в чем Зелму и заверил.
В начале семидесятых после Латвийского Университета работал на химзаводе в Олайне. Случайно узнал, что двое моих коллег – ровесников (парень и девушка, латыши) родились тоже на бескрайних просторах русского севера – друг от друга и от меня далеко – север-то большой. Кто-нибудь может и удивился – как это их родителей туда занесло? А у меня вопросов не было. Политика!