Политика – понятие широкое. Думаю, никто не будет спорить. Взаимоотношения государства и религии – тоже политика, правда? Вот и подтверждаю свои слова – «в политике с младенчества». Нет, не в Думу баллотируюсь, не партию новую регистрирую – лежу красивый, пятимесячный, завёрнутый в одеяльце прямо на сиденье стула в кафе «Вецрига». Вокруг – родители и бабушка. Только что меня крестили в православном кафедральном соборе в центре Риги. Отмечаем кофе и пирожными. Без бабушки – никуда. Если бы не она, а родители меня креститься принесли – не исключено, что в далекой Инте об этом бы узнали, и, тоже не исключено, что неприятности ждали бы родителей. А так – «…ой, да бабка потащила ребенка в церковь, мы и не знали. Старая, неграмотная, что с неё возьмешь? Недоглядели, каюсь». Позже папа мне рассказывал, что Хрущев, якобы, ужесточил борьбу с «опиумом для народа»: обязал священников брать от родителей официально оформленные бумаги с просьбой о крещении ребенка, без этого крестить запрещалось. Вот так, тут уж на бабулю неграмотную ответственность не спихнешь! Рискуй, несознательный родитель, партбилетом или очередью на «Москвича». Не знаю, было ли действительно такое правило, а если было – долго ли продержалось. Но когда поинтересовался в Интернете, как это было у других, много интересного узнал. Оказывается, бабушки действительно развивали бурную активность в этом деле, причем нередко крестили внучат на самом деле тайно от родителей. Одного младенца крестили дважды – вначале одна бабушка ото всех в тайне, затем другая, не зная про подвиг первой. Кто-то о себе рассказал: бабушка в церковь несла, тетка была крестной. Всем сошло с рук. А вот когда сам рассказчик уже в НИИ работал в восьмидесятые, в комитет комсомола сигнал поступил: молодой их сотрудник, комсомолец, крестил своего ребенка. Совсем не принять к нему меры не могли: самим бы досталось. Ограничились самым легким наказанием – выговор с занесением.
Но самое интересное – наткнулся тогда же в интернете и вспомнил давно забытые слова – «октябрины», «звездины». Слышал их ещё в детстве, произносились взрослыми с плохо скрытой иронией. Оказывается, ещё в двадцатые годы коммунисты пытались религиозные праздники и обряды заменить новыми, гражданскими, наполненными революционной символикой. Вместо обряда венчания – красная свадьба, вместо отпевания – красные похороны. Пытались внедрить комсомольские рождество и пасху. А вместо Крещения – красные крестины, или октябрины, или звездины. Почти все обряды были заимствованы из церкви, только смысл менялся. Вместо креста – пятиконечная звезда, ребенка одевали не в белую сорочку, а заворачивали в красную ткань. Вместо священника назначенный ведущий церемонии брал на руки ребенка и нарекал ему имя (к примеру: Владилен, Марксина, Баррикада, Даздраперма). Вместо молитв исполнялся Интернационал, а грудничку в качестве подарка вручались отрезы красной материи, марксистскую литературу или даже комсомольский билет.
Удивительно напоминает, как христианские миссионеры обращали когда-то язычников в истинную веру. «Мечом и огнем» получалось не всегда, пошли на компромисс. Приучали потихоньку, чтоб постепенно привыкали, без ломки, без сопротивления. Языческие праздники трансформировались в «правильные» христианские праздники с сохранением времени празднования, а иногда и схожего названия. Был у них праздник Купала, совпадавший по времени с праздником рождества Иоанна Крестителя, превратился в Ивана Купала. Праздник Перуна – в Ильин день. Праздник окончания жатвы - в Спас, благословления хлебов – в Рождество Богородицы. Названия прежних богов тоже сохранили, трансформировав в ангелов и святых. Велес – святой Власий. Из народного стиха Егорий Храбрый – стал Георгий Победоносец. Ловко! Сразу надо сказать – у христиан тогда получилось намного успешнее, чем потом у коммунистов – много ли у вас знакомых, которых звездили или октябрили?
Ну, вот, чем не политика? И в таком юном возрасте я уже был к ней причастен! Другое дело, что ничего ещё не наблюдал, не соображал, ничего не запомнил. Наверняка ведь и пирожным «вецрига» не угостили!
Зато моё первое «политическое» воспоминание – о событии, которое имело огромное влияние на историю нашей страны, да и на мировую тоже.
Мне меньше двух с половиной лет. Естественно, ничего не соображаю, мало что помню. Но совершенно четко запомнилось ощущение общей тревоги. Все вокруг какие-то другие, не такие, как всегда. Говорят вполголоса, коротко, больше молчат. И я что-то почувствовал, с вопросами, с капризами ни к кому не пристаю. Наконец меня одевают и выводят гулять на улицу. И вот эта картинка отчетливо стоит перед глазами до сих пор – вечер, снежок искрится в свете фонарей, флаг с траурной лентой на углу нашего дома. Абсолютно не могу объяснить, почему безоговорочно уверен, что мне запомнился именно этот день – 6 марта 1953 года. Радио сообщило о смерти Сталина. Но сам я этого не слышал или не запомнил, разговоры взрослых тоже не помню, только ощущение тревожности, как будто висящей в воздухе. Всё. Но сомнений, что мне вспоминается именно этот день, нет ни малейших.
(Да, мало что помнится из тех лет, очень мало. Поэтому, вы уж простите, описывая те годы, часто буду ссылаться на рассказы знакомых, на прочитанное. Особенно часто и с удовольствием – на рассказ человека, который находился тогда совсем недалеко от меня. В других, правда, условиях и в гораздо более сознательном возрасте. Вот она передо мной, его книга: Валерий Фрид «58 1\2. Записки лагерного придурка». С дарственной надписью автора. Жаль, общались совсем недолго.)
Позже я много об этих днях читал. Естественно, воспоминания людей гораздо старше меня. Разных людей. Чаще всего – две полярно противоположные реакции у них были. Не раз такое встречалось – учительница рыдая вбегала в класс и всем ученикам предлагала встать на колени. Другое тоже часто писали – заключенные в лагерях радостно кидали шапки в воздух. Ни то, ни другое не видел или не помню. Сестра немного меня старше, ей запомнилось, как к трибуне, сооруженной для траурного митинга, подошла рыдающая женщина и приколола к кумачу букетик живых цветов. А вот про это чувство тревоги, что я тогда уловил у окружающих меня взрослых, читал потом часто. Причём, и в воспоминаниях людей, относившихся к Сталину без иллюзий, без пиетета. Иные даже не любили его, боялись ареста или других неприятностей. А вот он умер – и… Привычный, казавшийся незыблемым миропорядок рухнул, а что будет теперь? «Вдруг будет хуже» - если верить мемуарам, так думали и говорили многие известные люди. А вот и у Фрида: - «Прибежал в диспетчерскую, подождал немного и наконец услышал скорбный голос Левитана: - От Центрального… (глубокий вздох: «Х-х-х…») Комитета… - Всё, - сказали мы с дежурным диспетчером в один голос. По такому поводу следовало выпить, но как на грех, спиртного не было. Отметили это событие всухую. (…) Радовались в зоне далеко не все – боялись, не стало бы хуже. Под репродуктором в бараке сидел молодой еврей (…) и плакал крупными коровьими слезами. Да что говорить: и моя мать в этот день плакала».