Часть 2. Основано на статье Дж. Хиллмана
Далее в рассуждении стоит вернуться к вопросу: каков же смысл предательства для отца? Что значило для Бога оставить своего сына умирать на кресте, нам никогда не узнать. Что значило для Авраама отдать сына в жертву, мы тоже никогда не узнаем. Но они сделали то, что сделали. Они смогли предать, так же как и патриарх Иаков стал владельцем своего имущества, предав брата. Можно ли сказать, что способность предавать - черта отцовства?
В нашей истории отец не просто демонстрирует свое человеческое несовершенство, он не просто терпит неудачу в деле вылавливания падающего сына. Это не просто слабость или ошибка, он сознательно позволяет ему упасть, обрекает его на боль и унижение. Он показывает свою жестокость. Та же жестокость обрекла Иисуса на страдание и распятие, то же - в истории с Авраамом, Иаковом и Исавом. Жестокость и бесчеловечность символизируются животной шкурой, которую одевает Иаков в момент предательства брата, и чудовищами, которых Бог показывает Иову.
Образ отца - справедливого, мудрого, милосердного - никак не вмешивается, чтобы остановить вызванные им страдания. Он также отказывает в каком-либо объяснении своих действий.
И это означает, что все объяснения рано или поздно придут в голову самому страдальцу. После предательства никто не в состоянии слушать какие-либо объяснения! И это творческий стимул предательства.
Пострадавший должен сам воскресить себя, сделать шаг вперед, самостоятельно истолковав все произошедшее.
В нашей истории отец сам дает объяснение. В конце концов, наша история - урок, и действие учит, как и инициация, но в архетипичных историях и бытовых жизненных предательствах никто ничего не объясняет, потому что действие производится автономной левой стороной, бессознательно. Но даже, несмотря на предлагаемое отцом объяснение, наша история кажется жестокой. Осознанная жестокость - характерная черта образа отца. Несправедливый отец - отражение несправедливой жизни. Будучи глух к призывам о помощи, не отрицая возможности нарушить обещания, он признает, что сила слова может не устоять перед силой жизни.
Это осознание мужчиной собственной слабости, эта твердость подразумевают высокий уровень развития слабой левой стороны. А это означает способность нести напряжение внутри действия, сбиваться с пути и не пытаться что-то исправить, позволить событиям определять принципы, Это также означает способность преодолеть чувство вины, препятствующее осознанию - необходимому условию жестокости.
(Под осознанной жестокостью не подразумевается некая извращенная жестокость, направленную на разрушение другого, или сентиментальную жестокость из некоторых фильмов и книг).
Тяжкое чувство вины и непрактичность придают поступкам амбивалентность. Анима делает не свое дело. Твердое сердие Отца не знает амбивалентности. Он не жестокий и праведный одновременно. После предательства он не хватает сына в свои объятия, приговаривая: «Бедняжка, мне сейчас еще больнее, чем тебе».
В анализе, как и с любым случаем доверия, мы порой попадаем в ситуации, когда осознанная жестокость необходима, необходимо предать чье-то доверие. Мы не выполняем обещание, не приходим на помощь, обманываем, охлаждаем чувства, выдаем тайну. И мы не объясняем свои поступки, не снимаем другого с креста и не ловим у последней ступеньки. Все это жестоко - и мы поступаем так более или менее осознанно. И мы должны стоять на своем, иначе Анима превратит все в вялую и жиденькую амбивалентность.
Такая твердость сердца - пример интеграции собственной жестокости. Это приближает нас к природе, которая никогда не пытается объяснить саму себя. От таких объяснений нужно очиститься. Желание предать приближает нас к тому ощущению жестокости, когда мы ощущаем себя любимцами не нравственного Бога или безнравственного Дьвола, а природы, которая не знает понятия нравственности. И мы снова возвращаемся к теме интеграции Анимы, когда холодное сердце и сжатые губы очень близки к Еве и змею, то есть к предательству природы.
И хочется спросить: не может ли интеграция Анимы выражать помимо жизненности, сопричастности, любви, тонкости, воображения также и близость к природе, текучесть и неустойчивость воды, относительность и неопределенность ветра - осознанную двойственность в отличие от бессознательной амбивалентности?
Мудрец или учитель, чтобы быть психопомпом, ведущим души через смятение тварного мира, где за каждым камнем кроется обман и нет прямых дорог, должен быть хитрым и холодным, как сама безличная природа:
«Небо и Земля не обладают человеколюбием и предоставляют всем существам возможность жить собственной жизнью. Совершенно мудрый не обладает человеколюбием и предоставляет народу возможность жить собственной жизнью».
Другими словами, мы нашли ответ на вопрос «Каков же смысл предательства для отца?». Возможность предавать других - это возможность вести других за собой. Настоящее отцовство включает в себя и то, и другое. Цель психологического руководства - дать человеку способность помогать себе самому, полагаться на себя.
Для этого он должен пройти через предательство, оказаться один на один с собой.
Юнг пишет в своей работе «Психология и алхимия»: «Я знаю из опыта, что всякое насилие, будь оно внушением, подсказкой или любым другим видом убеждения, в конечном счете оказывается лишь помехой тому, что должно быть связано только с его собственной Самостью, или любым другим названием, выбранным для объективности психе. Пациент должен быть один, чтобы найти то, что поддержит его, когда он не может поддержать себя сам. Только такой опыт может дать ему опору».
Что же тогда достойно доверия в хорошем отце, или психопомпе?
В чем же разница между белым и черным магом? Что отличает мудреца от зверя? Не получится ли с помощью данных аргументов оправдать любую жестокость, любое предательство, назвав это интеграцией Анимы и полнотой отцовства?
Ответить на этот вопрос можно, только обратившись снова к нашим историям. Везде мы находим, с одной стороны, мотив любви, с другой - чувство необходимости. Христианское толкование распятия и оставленного Иисуса на кресте говорит о том, что от огромной любви к миру Бог отдал в жертву своего любимого и единственного сына ради всеобщего искупления. Его предательство было фатальной необходимостью. Авраам так любил Бога, что уже наточил нож для убийства Исаака, своего сына. Предательство Иаковом Исава также было предрещено с самого начала. В нашей же первой истории отец так любил Сына, что рисковал его сломанными костями и доверием, а также разрушением собственного образа в глазах сына.
Этот более широкий контекст необходимости и любви помогает в утверждении, что всякое предательство (несдержанное обещание, отказ помочь, раскрытие тайны, обман любви) - это слишком трагическое переживание, чтобы истолковывать его в понятиях личностных психологических мотивов и механизмов. Психологии личности здесь недостаточно, как и анализа и каких-либо объяснений. Необходим более широкий контекст любви и судьбы. Но кто может сказать точно, есть ли любовь?
И кто может сказать, что именно это предательство было необходимым и фатальным?
Безусловно, ответственность - часть любви, так же как и озабоченность, участие, идентификация, но точно выявить зверя или мудреца нам помогает противоположность любви - сила.
Если предательство совершено для личной выгоды (чтобы выбраться из трудной ситуации, спасти свою шкуру, получить удовольствие, утолить желание или удовлетворить потребность, позаботиться о себе), то можно не сомневаться - балом правит не любовь, а сила.
Более широкий контекст любви и необходимости дается Самостью. Когда событие рассматривается с этой перспективы, модель может снова стать значимой. Сама попытка расширить контекст уже важна с терапевтической точки зрения. К сожалению, событие может не раскрываться очень долго и покоиться в абсурдности и негодовании. Но борьба за применение более широкого контекста, борьба за интерпретацию и интеграцию - это способ двигаться вперед. Только так можно двигаться в ногу с Анимой, чтобы в итоге прийти к высшему религиозному чувству - прощению.
Нам должно быть ясно, что прощение - это совсем не просто.
Если Эго было повреждено, то оно не простит просто потому, что так надо, вопреки более широкому контексту любви и предназначения. Эго черпает жизнь из себялюбия, гордости и чести. Даже имея намерение, простить не всегда просто, потому что прощение идет не от Эго. Я не могу простить напрямую, я могу лишь просить, молить, чтобы грехи были прощены. Желание и ожидание - вот все, на что способно Эго; остальное должно исходить от Самости.
Прощение, как и унижение, всего лишь слова, понятия дия того, кто не был унижен и уязвлен. Прощение имеет смысл, только когда Эго не может ни простить, ни забыть.
А сны не дают нам забыть. Каждый может забыть незначительное оскорбление или публичное унижение. Но если человек шаг за шагом углублялся в участие и доверие, вкладывал душу, а затем был жестоко предан и передан своим врагам, внешним и внутренним (то есть вышеописанным теневым ценностям, не позволяющим полюбить снова, потворствующим паранойе, измене самому себе и цинизму, то прощение приобретает огромный смысл). Возможно, единственным положительным итогом предательства является прощение, и прощение немыслимо без предательства. Это прощение без забвения, но воспоминание о плохом, преобразованное за счет широкого контекста, или, говоря словами Юнга, соль горечи, преобразованная в соль мудрости.
Мудрость, София - это еще один женский вклад в мужественность, предоставляющий необходимый широкий контекст для беспомощного Эго. Под мудростью подразумевается единство любви и необходимости, когда чувство примиряет нас с судьбой и фатальностью событий.
Как в доверии содержится семя предательства, так в предательстве всегда есть семя прощения. И здесь мы найдем ответ на последний вопрос: каково место предательства в психологической жизни в целом? Ни доверие, ни прощение не могут быть полностью осознаны без предательства.
Предательство - темная сторона и того, и другого, придающая им смысл, позволяющая им существовать. Возможно, поэтому тема предательства так важна для наших религий. Возможно, предательство - портал к религиозным переживаниям прощения и примирения с безмолвным лабиринтом творения.
Но прощение настолько трудно, что требует другого человека.
Имеется в виду, что все плохое сваливается на того, кто был предан.
Однако более широкий контекст трагедии требует параллельных чувств от обеих сторон. Их отношения не разорваны, теперь это отношения между предателем и жертвой. Если рационализировать предательство, то оно никуда не исчезнет. Пережевывание того, что произошло, болезненнее всего для того, кого предали.
И простить становится все тяжелее, и злопамятство растет, потому что предатель не признает вины, все, что произошло, остается неосознанным. Юнг говорил, что смысл наших грехов в том, что мы носим их в себе, а не спихиваем другим. Чтобы нести своу грехи, их сначала надо признать.
С психологической точки зрения нести грех значит просто признать его, вспомнить его. Все эмоции, связанные с переживанием предательства (угрызения совести и раскаяние предателя, злопамятство и мстительность жертвы), подводят к одному и тому же - воспоминанию. Особенно злопамятство, когда даже забвением невозможно все вытеснить. Так не лучше ли помнить плохое, чем метаться между забвением и злопамятством? Цель этих эмоций - удержать переживание от растворения в бессознательном. Они - соль, удерживающая от разложения на части.
Они заставляют нас не забывать грех, сохраняя веру. Другими словами, парадокс предательства в верности предателя и жертвы горечи произошедшего.
И верность эта необходима и предателю. Ведь если я не способен признать свое предательство или стараюсь его забыть, я застреваю, и тогда более широкий контекст любви и более широкий контекст судьбоносности моего поступка и всего события утрачивается. Я приношу вред не только другому, но и самому себе. Я не смогу стать мудрее, не смогу примириться.
По этим причинам я считаю, что прощение со стороны одного требует искупления со стороны другого. Искупление - в молчании отца, которое было описано. Он несет бремя вины и страдания. Полностью осознавая свой поступок, он не объясняется перед другим, он расплачивается, берет ответственность за поступок. Но такое искупление не для самоуспокоения, и оно не просто ситуативно. Не признает ли оно другого человека?
Здесь трудно что-либо преувеличить, так как мы продолжаем жить в мире людей, даже становясь жертвами космических понятий трагедии, предательства и судьбы. Предательство можно рассматривать в более широком контексте, но оно всегда индивидуально, относится к конкретным отношениям между конкретными людьми, и именно в таком виде оно приходит к нам. Если другие люди - лишь орудия в руках богов, то это касается и предательства, и искупления. Условия преобразуются в рамках такой же глубоко личной ситуации, в какой все и происходит.
Достаточно ли покаяться перед богами? Не связывает ли традиция мудрость с покорностью? Искупление, как раскаяние, не обязательно должно быть высказано вербально, но оно должно проистекать из связи с другим, из полного признания другого. И, в конце концов, не называем ли мы такое признание другого любовью?
Итог:
Движение через различные стадии от доверия к прощению представляет собой развитие сознания.
Изначальное состояние первичного доверия во многом бессознательно и предшествует появлению Анимы. Затем следует предательство, и слово разбивается о жизнь. Несмотря на все отрицательные стороны, оно помогает уйти от первичного доверия, убить пуэра через вызванное Анимой страдание. Затем есть опасность попасть в сети отрицания, цинизма, самопредательства и параноидальной защиты.
Миновав эти опасности, жертва предательства приходит к более твердому ощущению отцовства, и теперь он сам способен предавать более осознанно, интегрировав человеческую изменчивую природу. Окончательная интеграция переживания может привести к прощению со стороны жертвы, искуплению со стороны предателя и примирению - не одного человека с другим, - примирению каждого из них с произошедшим событием. Все эти стадии горьких переживаний и страданий, которые могут занять годы пребывания на темной стороне Самости, являются этапом развития Анимы.