«Все говорят, весна вернется, и оживет природа вновь»… — неожиданно звучным голосом Надежда завела грустную песню о любимом, безвременно ушедшем из жизни (ее муж умер ровно двадцать лет назад). Потом вдруг встрепенулась, озорно, несмотря на возраст, взмахнула головой и перешла на частушки:
Ох ты, белая береза,
Ветра нет, а ты шумишь,
Мое сердечко ретивое,
Горя нет, а ты болишь!
— О, петь я любила с детства, — улыбнулась в ответ на мои расспросы. — И сестра у меня хорошо пела, а брат на гармони играл. Люди, бывало, слушают, наслушаться не могут.
Наше знакомство с Надеждой было случайным. Сейчас она живет в смоленской глубинке, а родилась в пятистах метрах от границы с Беларусью. Собственно, тогда никто думать не думал, что это будут два отдельных государства, — и деньги были одни, и страна, Советский Союз. В магазин или лес за орехами ходили запросто – туда или сюда, без разницы.
Замуж вышла за белорусского парня. С улыбкой рассказывает, что мужа нашла на танцах, — в молодости по окрестным деревням «лазили». Знали, где прощальный вечер, где к свадьбе готовятся, туда и шли с песней. А время было такое, что волков пруд пруди, — именно поэтому в одиночку не ходили, только гурьбой. Они, молодые, поют себе, волки где-то неподалеку воют.
Особенно любили частушки. Знает их даже сейчас бесчисленное множество, в том числе срамных.
- Ой, быстро плохое прилипало к языку, - признается со смехом.
Однажды, будучи уже замужем, рискнула принять участие в шутливом соперничестве — кто больше срамных частушек знает. Муж не поверил, а когда она пропела, выскочил из-за стола и три дня потом с ней не разговаривал, как, дескать, могла так его опозорить. Ну что скажешь, они, доярки, не отличались целомудренностью и в выражениях не стеснялись.
Родилась Надежда в многодетной семье — шестеро детей. Отец погиб на фронте, и матери пришлось одной поднимать ораву. Была она женщиной тихой, прутиком никого из ребят не ударила, и очень работящей.
Ходила в колхоз на работу за трудодни, а дома и пряла, и ткала (до сих пор помнятся десятки метров полотна, которое окунали в речку и белили потом на солнце), и шила. Хозяйство держала — гусей, уток, свиней, корову.
Для коровы обычно запаривали брюкву с мякиной. Сена, правда, заготавливали мало (какая она, женская сила!), зато с заливного луга, и корова всегда была сытой. А еще у нее, вдовы с детьми, была пасека — 28 колод. Надежда «курила», мама рамки доставала. Вместе потом мед продавали на базаре: граненый стакан — рубль.
Надежда даже сейчас, кажется, помнит и вкус, и запах того густого янтарного меда. Места у них были медоносные. Травы сплошь цветущие — раздолье не только пчелам. Бывало, накосят травы, и ими потом набивают льняные матрасы. Спали будто на лугу. Как потрется сено, его скотине на подстилку вытряхивали, а матрасы набивали по-новому.
— Потому люди и здоровее были, что на всем натуральном жили, — констатирует моя собеседница, и я с ней полностью согласна.
А еще она говорит о том, что были беднее, но жили гораздо веселее, и это тоже верно. В каждой деревне любую работу с песней делали, и дело спорилось, и настроение всегда было. На Смоленщину переехали году в 1960-м — в белорусской деревне еще работали за трудодни, а здесь платили деньги.
Выбрали колхоз-миллионер. Он гремел на всю страну, делегации сюда ездили беспрестанно. Надежда, которая стала работать дояркой, вспоминает, что ходили на ферме в белых халатах.
Коровы были продуктивные — трех подоишь, и бидон полный. Да и доили их три раза, летом на поле «елочку» устанавливали. Это теперь перешли на двухразовое доение, скотину держат на привязи, что им, бывалым дояркам, никак не понять.
— Откуда быть молоку, если животные не видят ни травы, ни воздуха свежего? — недоумевает женщина.
Еще большее недоумение у нее вызывает повальное пьянство на селе, чего раньше не было, и особенно то, что люди пьют втихую.
— А мы собирались всей деревней, — вспоминает, — выпивка была чисто символической, веселье неподдельным. Мы даже дома на замок не закрывали — надобности не было.
Она сама из поколения детей войны. Четырехлетней девочкой впервые увидела немцев, что появились в родной деревне. Помнит, как в округе горели дома, а она, Надя, наблюдала за огнем, сидя на яблоне.
И в специально вырытой яме насиделись, прячась от немцев. Местных жителей те особо не трогали, зато скотину всю уничтожили. Сначала порезали и поели телят. Потом добрались до коров. А однажды стадо, которое паслось в поле, угнали с собой.
Старшая сестра Надежды, поняв намерение, еще пыталась остановить разбой, умоляла и знаками, и всем своим видом, чтобы оставили им буренку (чем кормить шестерых детей?!). Немец, в конце концов, рассердился и показал ей, что сейчас сделает «пуф-пуф». Пришлось отступиться. Всякое было, не зря говорится, что жизнь прожить — не поле перейти.
— Сейчас жизнь совсем другая, — констатирует и поясняет. — Землю разделили на паи, всем, кто работал в колхозе, выделили по 5,4 гектара. Мы с мужем свою землю детям отписали и отдали хозяйству в аренду. За это теперь дают сено на корову и зерно, навоз привозят, солому можно выписать. Даже домой притащат. Вот чего дождались!
...Секунду помолчав, затягивает одну из своих любимых песен: «За той рекой, за тихой рощицей»… Взгляд проясняется, и по женщине видно — она все равно в дорогом сердцу прошлом. Но - молодец, не раскисает и вопреки возрасту не старится.
Допев, озорно мне подмигивает:
- Будете меня вспоминать – как последнюю из могикан.
А я и не спорю. Эта нечаянная встреча как доказательство, что мир Надежды и ее ровесников, действительно, был другим, могиканским, – чистым и бескорыстным миром любви.
Спасибо, что были со мной и моей героиней.