А давайте про сложное и очень личное.
Вот что делать, когда близкий-родной-дорогой человек узнает, что он тяжело или неизлечимо болен? Сразу оговорюсь, здесь я имею ввиду только взрослых людей по обе стороны болезни, и не имею ввиду психиатрические диагнозы.
Как поддержать его? Как вести себя? Что говорить? Что делать? Так много вопросов и так мало ответов…
Расскажу про свой опыт, что для меня было важно, чего хотелось, какой реакции я ждала. Не претендую, что у всех так, разное я видела у людей, имеющих схожий диагноз.
Отрицание. Когда я про свою болезнь узнала, я, конечно, думала, что сама со всем справлюсь, что даже говорить никому не буду, чтобы не волновать. А внутри все на части рвется, хочется, чтобы мама подошла, за плечо потрогала, в макушку поцеловала, обняла и сказала, что это просто сон, что все хорошо и сейчас мы соберемся и гулять пойдем в парк и мороженое мне купят, чтобы дурной сон прогнать. Но в жизни я, конечно, держусь, ничего никому не говорю, сама справляюсь, хожу на обследования, сдаю анализы, надеюсь, что вот этот-то анализ точно мой страшный сон разрушит. Близкие, конечно, не дураки, они что-то подозревают, но я – кремень – все нормально, есть небольшие проблемы, но это все мелочи, сейчас нужные таблеточки назначат и все будет хорошо. А сон, тем временем, не то чтобы не рушится, он в непрекращающийся кошмар превращается. Но я держусь, из последних сил. А потом не выдержала. Хорошо помню, как мы на кухне сидели, а я только что из больницы вернулась, где мне доктор со скорбным видом сообщил, что у него для меня хороших новостей нет, а есть результаты цитологии и с ними нужно к терапевту по месту жительства идти за направлением на дальнейшее лечение. И вот посиделки – я, сестра моя и муж. И болтают так весело, а я прям не могу их слушать. И прорвало меня – «А у меня рак!» - говорю. И тишина в ответ… А потом их отрицание началось – «Может это ошибка?!», «Да ну нет!!! Это не может быть правдой, ты что-то путаешь!», «Ты уверена?». А я-то уже эту стадию прошла и грянул гром!
Гнев. «Ну, конечно, я вам вру! Это же так весело, взять и себе ТАКОЙ диагноз придумать! Сволочи вы! Вот не надо было вам говорить! Все равно от вас толку нет, только еще раз приходится через все объяснения проходить!» И тут их догнал гнев – «То есть ты столько времени знала, по врачам бегала, а нам не сказала?!?!?! Я же тебя спрашивал/спрашивала, что врач сказал! Это что ты, получается, нам не веришь???». «Да я верю, просто о вас забочусь! Но вам этого не понять, вы-то здоровы!» И так раз за разом, с каждым, кто узнавал о моей болезни…
Торг. «А опухоль большая? Может это начальная стадия, может как-то оно обойдется – ну там, вырежут эту опухоль и зайцем скакать будешь», «А давай в Питер/Израиль съездим? Может что-то другое предложат», «А хочешь, мы тебе одежду новую купим/ еду вкусную приготовим?». Все это напоминало момент моего детства, когда бабушка болела и уже было понятно, что она не поправится, было так непереносимо страшно и никак невозможно смириться, я пришла навестить ее в больнице и просила поправиться, а я все-все для нее делать буду, и никогда больше спорить не стану, и мусор выносить, и посуду мыть… Если бы все было так просто… Вот и мне теперь никто прямо не говорит, но все вдруг готовы для меня много сделать, чтобы я не болела, то есть поправлялась, ну я-то и так поправлюсь, просто, чтобы мне проще было, это не значит, что мне сейчас плохо, но чтобы…. Ну ты поняла. А я понимаю и радуюсь, что болею я, а не мои дети. Произношу это как заклинание – «Пусть лучше я, чем они. Спасибо, что так. А если выживу, то обязательно что-то полезное сделаю». У меня свой торг с Богом.
Депрессия. Я ною. Каждый день моего лечения мне становится хуже, как будто с горы едешь – резкий спуск, потом вроде плато и поровнее, потом новая горка. За полгода катания я из хорошо выглядевшей уверенной женщины превратилась в развалину, отеки есть, волос-бровей-ресниц нет. Как издевательство и напоминание о прошлом, в брови осталась одна волосинка и крепко так сидит, и никуда не собирается. Я вокруг нее каждый день карандашом рисую брови. Она не сдается, а я уже на грани, держусь за нее как могу. Я не знаю будет хорошо или нет, ощущение, что скорее нет. И даже нет воспоминаний, что было по-другому. Мои фотографии как будто не мои, мои вещи не узнаются, работать тяжело - то, что раньше можно было сделать за полчаса, теперь занимает полдня. Все всё понимают, никто не давит, но я тоже все понимаю и проваливаюсь еще глубже в свою ущербность. И жалко себя, что не раздышаться, и злюсь на себя, что такая убогая, но чаще просто нахожу свободные уши и ною. И вокруг меня все ноют, всем страшно, как я отреагирую, никто не хочет новой порции слез, всем чуть-чуть не ловко, что у них есть радость. Рядом со мной сплошь скорбь вселенская. Все, у кого хватает сил на меня смотреть, говорят про мое здоровье. А я не могу, сильно много в моей жизни моего здоровья стало. В больнице, дома, с родителями, с коллегами, подругами – любой разговор начинается – «Оля, привет. Как ты себя чувствуешь?». А я чувствую, что вокруг ничего нет, кроме болезни моей. Была моя жизнь – работа, учеба, дети, подруги-друзья, родные, да просто случайные люди на улице и в магазине. Можно было поговорить с разными людьми о разном, и посмеяться, и поругаться, и подколоть кого-нибудь можно было, и поспорить. И вот бац, и нет ничего – только болезнь. Хотелось кричать: «Аууу, люди, я еще живая! Поговорите со мной, расскажите мне, что есть жизнь, пришлите фото из отпуска, про роман про свой новый бестолковый, про цветы и дачу, про проблемы про свои и про радости, поговорите со мной!». А вокруг только жалость всех форм и размеров, море жалости и ничего кроме нее нет. И плывешь в ней и ныряешь, и в ушах, и в глазах, и по коже разлилась, что уже кажется весь ты ей пронизан и не понятно, ты в ней плаваешь, или уже она в тебе все пространство заполнила.
Принятие. Хорошо помню тот день. Лежала на кровати и пить вдруг захотелось. А день был такой, когда мне не очень плохо было и сходить за водой я в целом могла сама. Домашние мои заняты все чем-то были. И прям отловила эту развилку – могу сама встать, но уже привычно даже не пытаться, а сразу просить и не просто просить, а даже голосом изменившимся – более жалобным, что ли. Аж разозлилась – сначала на себя, на свою слабость, на болезнь, а потом и на всех – вообще-то это и вы тоже виноваты в том, что мне на жалость легче надавить, что можно даже минимальных усилий не совершать. А их нужно совершать в том числе для того, чтобы живой себя чувствовать, чтобы не тонуть в болезни. Так очевидно стало, что жалость со мной делает – я как пчела в жалость как в мед попала - сладко в ней, легко с любовью перепутать, тягучая она – вязнешь в ней, прилипаешь и тяжело вырваться, и, честно говоря, не очень хочется, но понимаешь, что, если не оторвешься от жалости, завязнешь в ней окончательно, а чтобы жить – нужно улетать. Я стала выбираться – все, что могла делать сама – делала. Иногда с излишним фанатизмом – мы опаздываем, а я шнурки сама завязываю – руки не слушаются, в голове шумит, но я сама. Пришло осознание, что то, как у меня есть – это мои новые условия жизни. Что-то поправится – волосы, например, отрастут, что-то не изменится – онемение в кистях рук никуда не денется, а что-то хуже станет – болеть чаще стала, без антибиотиков редко получается обойтись. За что-то придется побороться – память, например, снова тренировать, с чем-то смириться – обследования раз в полгода, но теперь вот так. Вот она - моя новая жизнь. Теперь так, и я с этим больше не спорю. Жалеть себя запретила – жалеют маленьких и слабых, а я не то и не другое. Стала тренировать голос – стараюсь не говорить жалобно. Это, конечно, сложно, особенно когда что-то важное нужно, сползаю на старые рельсы, но уже довольно быстро возвращаюсь к нормальному тону. Сочувствия прошу – особенно перед очередными обследованиями – прихожу и прошу меня обнять, например. Поплакать могу, да чего уж могу – реву иногда в голос, но это не про жалость к себе – это уже про смирение. Дети, ведь, почему плачут – плачь помогает смириться с тем, как есть.
Я долго размышляла – что есть жалость и чем она от сочувствия отличается. Почему в жалости вязнешь, а на сочувствие опереться можно. Вот к чему пришла – через жалость смотрят на слабость, через сочувствие – на силу. Когда жалеют, говорят: «Бедненький! Тебе так плохо. Ты такой слабый. Ты вряд ли справишься сам, я сделаю это за тебя». Сочувствие звучит по-другому: «Я вижу, как тебе плохо, я вижу, что ты пока не справляешься, но я верю в то, что у тебя получится и я готов тебе в этом помочь. Что я могу для тебя сделать?»
Запятая в «Жалеть нельзя сочувствовать» всегда остается на усмотрение автора.
