Подведение итогов, новая надежда и грядущие перемены.
Первые два года с собаками пролетели быстро. Мы назвали их Шелдон, в честь героя популярного тогда сериала, и Мэри. В семье сестры собака стала по сути третьим ребенком, и самым послушным, но для меня собака стала самой настоящей отдушиной.
Шелдон вытащил меня из если не из депрессии, то из жесткой апатии. Я обрушила на него все свое внимание и любовь, при этом отдавала себе отчет, что это собака, а не ребенок. Я переборщила с привязанностью, лохматый псын плохо оставался дома один, потому что куда бы я не шла или ехала, он составлял мне компанию. Всегда буду благодарна ему за безусловную любовь и преданность. Он так и останется моим первенцем, потому что собаки никогда не взрослеют, а уж кобели особенно.
Любой наш выход на улицу привлекал внимание. Миллион раз я отвечала на вопрос: “А что за порода?” и столько же раз звучала просьба “А можно погладить?”. В основном люди не боялись огромных размеров Шелдона, но редкие экземпляры не сдерживали себя и делали едкие замечания про намордник, прикрываясь законом. Правда каждый раз разным. Нападки “здесь нельзя гулять” стойко встречала вопросом “скажите, где можно, и мы уйдем туда”. Спойлер: нигде нельзя. Просто такие люди, им комфортно, чтобы собаки не топтали эту грешную землю. За столько лет собаководства я привыкла и уже не реагирую на человеческую агрессию. Нас приглашали на съемки, незаметно фотографировали на улице, или просто громко восклицали: “ого, какая собака!”
Я почти перестала думать о детях. Мысли о возможном материнстве вытеснили обычные заботы собачника: прогулки 5-6 раз в день, дрессировка и много-много любви. Мы гуляли там, где глаз не цеплялся за чужие беременные животы и коляски с младенцами. Мне даже стало казаться, что и так неплохо.
Но потом приезжала в гости к сестре, видела, сколько счастья приносит собака детям. А дети собаке, потому что собаки – максимально социальные животные. А уж ландсиры особенно. Радостные визги, все в одной куче, Мэри стала настоящей нянькой маленькой племяннице. На прогулке она шла не рядом с сестрой, а рядом с коляской. По первому звуку подбегала к проснувшемуся ребенку, заглядывала в коляску и пыталась дотянуться носом.
Я поняла, что мечты о детях никуда не исчезли. Я любила свою собаку, но заменить мне ребенка она не могла. И сейчас были идеальные условия: собака взрослая, воспитанная, лояльная к детям. Но это значило, нужно снова вернуться к хождению по врачам, снова больницы, снова никаких гарантий. А что если перестать стучаться в закрытую дверь, а заглянуть в окно?
Так я начала робко, издалека изучать вопрос преемства. Что нужно, подходим мы или не подходим. Скупала книги приемных мам, читала их блоги, с некоторыми даже общалась по переписке. В то время они были очень популярны в запрещенной соцсети, открывали людям мир приемных детей и родителей. Реальный мир, а не тот, который показывают в кино, где забирают ребенка из детского дома, и все живут счастливо. В этом мире не было никаких спасенных новорожденных малышей, а травмированные маленькие и не очень люди с серьёзными проблемами по здоровью. Такие дети требовали много сил, как моральных, так и физических, каждому была нужна реабилитация, помощь с адаптацией. Кровный-то ребенок серьезная встряска для пары, а уж приемный и подавно. Но мне казалось, мы-то справимся! Забросила удочку мужу. Показывала семьи, которые забрали детей из системы, фото до/после, говорила, что мы можем взять ребенка по своим силам и не ждать беременности, которая может вообще никогда не случиться. Муж был настроен скептически. Ему нужно было время. Он и так далеко не альтруист, для него сама мысль о приемных детях была непонятной, пугающей. Тогда он был моим голосом разума, потому что мне казалось, что нерастраченной любви даже после собаки осталось столько, что хватит обогреть с десяток приемных детей.
Родные, видя мои метания, тактично говорили, может, стоит дать еще шанс репродуктивной медицине, а уж потом сделать шаг в сторону преемства. Сестра убеждала не торопиться, советовала сходить к заведующей отделением гинекологии, той самой, которая делала мне первую гистероскопию без наркоза. У нее большой опыт, она не была так равнодушна, как врачи в клинике, где проходило ЭКО. Всех других врачей по вопросам бесплодия в городе я уже к тому моменту посетила. Зашла на второй круг, получается. Подумала, что ничего не теряю. Как минимум, сделаю профилактический регулярный осмотр. К тому моменту срок моего бесплодия составлял 6 лет. Вроде бы не 10 или 20, но 6 лет – это 72 месяца, в каждый из которых я с замиранием ждала ту самую задержку.
Так я снова оказалась на приеме у того самого врача, которая “лялечку хотим?” и “потерпи еще чуть-чуть”. Задала ей волнующий вопрос без особых надежд на ответ:
– Я могу рассчитывать на самостоятельную беременность? Или мой единственный шанс – это ЭКО? Что вы мне скажете?
– Здесь ты уже всех обошла. Тебе предлагают только ЭКО, но в принципе у тебя нет критических показаний. Матка и трубы на месте, ну да, не очень хорошие показатели у мужа, но и с такими пары беременеют. Рассматриваешь другие города?
– Смотря какие. – на самом деле такой вариант я не рассматривала.
– У меня есть коллега, практикующий хирург-гинеколог. Берется за сложные случаи. Чудесный профессор-золотые руки. Столько девчонок его потом за малышей благодарили.
– Где? – таких историй я слышала миллион. Волшебное кресло, волшебные руки… Одни волшебники кругом, мы в Хогвартсе что ли?
– В Новосибирске. – ответила доктор.
Новосибирск находился в 400км от города, где мы жили. Там нет ни одного знакомого. Надо было обсудить это с мужем.
Вечером муж первый огорошил меня новостью, что нашел работу. Но в другом городе. И возможно, нам придется переехать, здесь для него карьерных перспектив нет. Сначала на разведку поедет он, устроится, а потом заберет нас с Шелдоном.
– Какой город? – спросила я, прикидывая, каково будет переехать из родного города, в котором мы оба прожили всю жизнь. Города, где живут наши родители, друзья.
– Новосибирск.
Пазл сложился. Если это не знак, то что тогда?