3
Саша Алексеев родился в 1915 году. В четырнадцать лет поехал в город и поступил в школу ФЗУ. Обучаясь и работая на заводе, Саша ходил на курсы изучения немецкого языка, которые вёл самый взаправдашний немец, живущий в России ещё с дореволюционных времён. Саша делал серьёзные успехи, учитель его хвалил, говорил, что у юноши редкие способности к языкам. Уважал характер ученика, неоднократно приговаривая, мол, умеющий молчать и внимательно слушать, добьётся многого. Не прошло и года, как они стали общаться с Сашей исключительно на немецком.
В 1933 году Алексеева призвали в армию. Служил исправно, но и там он искал любые способы для совершенствования своего немецкого. Видимо, предчувствовал, что вскорости ему это знание ох, как пригодится. Но вот чувствовал ли он, что в эти грядущие времена ему придётся пережить? Кто знает…
Вернувшись после службы в город, работал на своём заводе. За то время, что его не было, куда-то сгинул учитель-немец. На осторожные вопросы осторожно отвечали: вроде как арестован…
А также Саша узнал (родные на службу ему об этом не сообщали), что отца чуть было не записали в кулаки за то, что, работая в колхозе, он ещё и промышлял охотой, и иногда продавал на рынке шкурки им же добытых зверьков и дичину. Слава Богу, обошлось...
Саша не прижился в городе: ему, деревенскому жителю милее были тишина лесов, просторы лугов и полей, таинственность болот, простой крестьянский быт. Его, потомственного охотника, неудержимо манил лес. И в 1936 году он вернулся в родное село. Женился. Через год появился на свет сын Гришутка.
Грянула война. Саша собрался, стал ожидать мобилизационную повестку. Чуть ли не все мужики уже давно отправились на пункты сбора, а про него как-будто позабыли. И только в конце июля повестка пришла. Но не в военкомат, а в райком партии. В дальней комнате, куда его проводил солдат, вооружённый винтовкой с примкнутым штыком, Алексеева ожидал майор в форме НКВД с тяжёлым, усталым взглядом. Чуть позже пришёл секретарь обкома. Один. Его Саша знал в лицо. Партиец непрерывно курил папиросы. Спереди его военный френч и брюки были обильно засыпаны табачным пеплом.
Саше сообщили, что он как человек, безупречно отслуживший срочную службу, ничем себя не скомпрометировавший перед советской властью, рабочий, пусть сейчас и колхозник, а главное — ценный кадр, отлично владеющий немецким языком — давно стоит на спецучёте в соответствующих службах. Ему, пусть пока человеку и беспартийному, партия поручает особое задание. Немецкие войска уже близко, положение на фронтах очень тяжёлое и вполне вероятно, что недалёк тот день, когда Брянский край будет оккупирован фашистами. Поэтому в Москве принято решение о создании мобильных диверсионных, партизанских групп для нанесение максимального ущерба противнику в его тылу. Проще говоря, объявляется партизанская война! И посему с этой минуты, сержант Алексеев А.И. поступает в распоряжение командира группы товарища /…../. Вопросы? Нет. Выполняйте.
Так Саша стал:
Разведчиком, сборщиком информации. Ему ли, мужику, для которого охотничий промысел, умение выслеживать и определять ценность добычи - главное дело жизни, это не по силам? А особенность его характера молчать и внимательно слушать очень и очень пригодилась ему в его военном, партизанском ремесле.
Связным. Он умел хранить тайну, разбирался в людях, и память его никогда не подводила. Кроме того Саша хорошо знал родной брянский лес, особенности его самых глухих мест, болот, мог пройти по любой топи, через любой бурелом быстро, тихо, незаметно. Этому искусству промысловика его с самых малых лет обучал отец.
Диверсантом. Опытному зверолову и ружьё порой без надобности: сноровка и знание повадок зверя — основное его оружие. Но и стрелок он, как говорят, был редкий...
Очень пригодился Саше его талант без особого труда осваивать иностранные языки. А безупречное знание немецкого помогало ему выполнять сложные задания, избегать опасных ситуаций. И в дальнейшем Саша, походЯ по Европам, как бы пОходя освоил и белорусский, и польский, и даже мадьярский языки.
А ещё Саша Алексеев был русским и любил Россию, любил свою Родину.
Эта любовь не имеет своей предметности, как любят утреннюю зарю, любят своё дело мастера, любят женщину. Это чувство как родниковая вода в плазме крови, о присутствии которой и её важности многие, возможно и не догадываются, но без которого человек не вправе себя считать настоящим, полноценным, состоявшимся.
Эта любовь держится на ярких и чётких воспоминаниях детства, каким бы трудным оно не было, которое, как комель на сосне, произрастая из подземных корней ушедших предков, даёт начало и опору мощному стволу и кроне всего дерева, всей жизни.
Так любят мать даже тогда, когда она бывает излишне строга и даже порой несправедлива к любящим её детям.
И ещё Саша любил Родину, сам, возможно, этого не осознавая, за то, что она давала ему возможность состояться как мужчина, даруя ему право защищать её.
Осенью пришли немцы. К этому времени уже были созданы опорные партизанские пункты в лесах и округе. Кстати, в Булгаковке, по причине её отдалённости, тоже поначалу планировали организовать временную партизанскую базу, но передумали: что в мирное время далеко, то в военное может быть опасно близко от механизированного врага.
Саша ушёл с группой в лес. Теперь Александр Алексеев на время перестал быть тем, кем был по паспорту, и стал партизанским разведчиком и связным с подпольной кличкой «Цапля».
Он и вправду походил на цаплю: носатый, длинноногий, сутулый, молчаливый, способный,
нацелившись на добычу, долго выжидать.
Как воевал Саша Алексеев? Смирницкий сказал, что об этом можно написать целую книгу, и он, если позволит здоровье, когда-нибудь это обязательно сделает.
Алексеев («Цапля») обеспечивал надёжную и быструю связь как между отдельными отрядами, так и с подпольем в городах и посёлках. Информация, полученная и от подпольщиков, и собранная самим Сашей, помогала партизанам планировать операции, а с появлением устойчивой радиосвязи с Большой землёй несла исключительную ценность для командования советских войск.
Собирая эти сведения, Саша обрёл и отшлифовал новые для него навыки, правила конспирации. Мало того, у него появился талант, если можно так сказать, к мимикрии, умению быть незаметным не только в лесу, но и в городах и посёлках, где было полно фашистов. Даже будучи высокого, выделяющего его в толпе роста, Саша научился быть незаметным, не запоминающимся, отводящим чужие глаза от себя, ускользающим, как призрак. Возможно, так умеют все настоящие охотники. На случай встречи с патрулём, имея при себе ещё советскую справку о наличии у него хронической язвы, но скрывая знание языка, скользил между немцами, прислушиваясь к их разговорам, собирал крохи информации, слухи, намёки, анализировал, делал выводы.
Однажды чуть не попался, когда притулившись неподалёку от двух беседующих офицеров, позволил им поймать свой неосторожно-внимательный взгляд. Хорошо, что фрицы спешили по своим делам, и быстро ушли, указав на подозрительного мужика проходившему мимо солдату комендатуры. А солдат, к Сашиному счастью, то ли не понял сделанной в спешке команды, то ли просто поленился её исполнять, то ли сам торопился, но отделался тем, что угостил Сашу двумя ударами прикладом карабина, как говорится, от души.
Бывали случаи, когда Саша, сопровождая группу партизан на задание или возвращаясь с него, при проверке улаживал дела с патрулём. Одетый обычно в форму немецкого унтер-офицера и имея при себе или фальшивые, или трофейные документы, он, в зависимости от обстановки, разыгрывал отвлекающие сцены. То, угостит сигареткой и заведёт какой-нибудь разговор с проверяющим, а то начнёт орать визгливым голосом громко и без остановки, ругая и войну, и «проклятых партизан», и частые, бессмысленные проверки. Товарищи только диву давались, как, обычно очень молчаливому Саше, удавалось так достоверно превращаться в скандального и истеричного болтуна?
Ещё Саша в оружием в руках участвовал в боевых операциях, где дважды был ранен, был переводчиком при допросах немцев, рассчитывал и обеспечивал насколько было возможно безопасность рейдов партизанским отрядам, и немало похлебал болотной водицы, выводя своих из окружения.
Но опыт, осторожность, трезвый расчёт, удачливость, в конце концов, всегда бессильны перед обыкновенным предательством. Однажды Сашу схватили прямо на явке. На допросе били сильно. Но он молчал, был спокоен и только отхаркивал сгустки крови. И скорее всего Саше суждено было погибнуть, и повесили бы его в самое ближайшее время, но в тот же день, точнее, ночь, он сбежал через лаз под стеной амбара. Утром возле этой дыры немцы обнаружили свежие следы крупных собачьих лап…
Ни фамилии, ни имени, ни откуда попавшийся связник родом, в момент допроса немцы не знали. Только кличку «Цапля». Но разозлённые побегом, сопоставив факты и события, фашисты поняли, что упустили крупную «птицу». Хватали и допрашивали всех подозрительных, активизировали своих поисковиков, полицаев и агентов, везде были развешаны объявления с фотографией «бандита Цапли» с обещанием крупного денежного вознаграждением за содействие в розыске. Больше месяца эти меры не давали результата, снова изловить «Цаплю» не удавалось. Но, видимо цепочка предательств продолжала работать, и в конце концов немцы узнали и имя, и фамилию, и название родного Сашиного села…
Тут Алексеев-Угрюмый вытащил из кармана кисет, показал его Смирницкому, мол, пойду покурю, накинул телогрейку и, спрыгнув со сцены, пошёл к выходу. Больше в зал он уже не вернулся.
Сергей Николаевич помолчал, грустно глядя вслед ушедшему и рассказал страшное.
Была весна, равнодушная к происходящему на свете и упрямо исполняющая своё извечное предназначение…Сияло радостное солнце… По-над речкой свистали соловьи...
К Сашиной хате в его родном селе подъехал крытый грузовик с двенадцатью солдатами, офицером СС и водителем в кабине, сопровождаемый двумя мотоциклами с пулемётами на колясках. Немцы, выпрыгнувшие из кузова, по команде офицера криками и выстрелами согнали в кучу жителей соседних домов и держали их под прицелом карабинов у ворот Алексеевых.
А два молоденьких, с пушком под носом голубоглазых солдатика вытолкали из дома жену Саши и его четырёхлетнего сынишку и поставили у ворот на виду у жителей. Один из пареньков с улыбкой поднял Гришу и подал матери, показывая, что его нужно прижать к груди… Прошла минута… Испуганный Гриша крепко обнимал маму... Внезапно солдаты, как по команде, перехватили стоящие у ног карабины и двумя одновременными выпадами ударили штыками в ребёнка, целя через его тельце в сердце матери… Мать с сыном упали, молча, без стонов и крика… А солдатики, вытерли штыки о подол платья женщины, прикурили сигаретки от одной зажигалки и пошли себе, не торопясь, к стоящему поодаль грузовику...
Заканчивалась весна, по-прежнему равнодушная ко всему, происходящему на свете… Сияло радостное солнце… Многие соловьи перестали петь, обретя свои гнёзда и подруг…
В чаще, неподалёку от просёлочной дороги, немцы нашли полусгоревший грузовик, рядом с которым лежали трупы офицера-эсэсовца и одиннадцати солдат. Все они были застрелены. А к мощным стволам стоящих рядом сосен-великанш были пригвождены русскими трёхгранными штыками двое тех самых безусых, голубоглазых солдат. И пригвождены так крепко, что немцы изрядно повозились, снимая их со штыков. Других ран на телах не было. И хотя это место находилось аж в пятнадцати верстах от Сашиной деревни, немцы снова сложили два плюс два, и через четыре дня в село прибыл большой карательный отряд.
Пока автоматчики сгоняли всё население на стадион возле школы, солдаты, вооружённые огнемётами начали с того, что наспех заколотили окошки родительского дома Саши, затолкали внутрь мать, двух старших сестёр с тремя детьми, братишку-малолетку и тёщу, на глазах у которой погибли дочь и внук, отчего пожилая женщина совсем потеряла рассудок и прибилась в общей беде в хату к сватье. Отец Саши умер ещё в тридцать девятом. Каратели, заколотив и дверь, подожгли дом. И даже тогда, когда смолкли крики погибающих в этом аду, и в столбе искр рухнула крыша, они всё стояли с огнемётами на изготовку: а вдруг кто-то выбежит живой из этого пекла?
Потом огнемётчики ходили по селу, и пока автоматчики пристреливали тех, кто выбегал из жилищ или прятался там, они методично дом за домом подожгли всё село.
Одновременно оглушающим треском зазвучали сотни выстрелов из пистолетов, автоматов, пулемётов — это расстреливали загнанных в пространство между стеной школы и забором последних жителей деревни. Спаслись единицы. В основном юркие и перепуганные подростки. Сейчас этого села не существует: никто из приехавших на родное пепелище не захотел, не смог! снова ставить там свой дом.
Летом сорок третьего, когда наши войска вели бои уже на подступах к Брянску, в штаб вновь образованного Брянского фронта были вызваны командир партизанского соединения, начальник штаба, комиссар и… Александр Алексеев. Пересекали линию фронта на самолёте. Какая была поставлена задача командованию соединения догадаться легко: партизанам предстояло проводить диверсионные рейды по тылам отступающего врага и на границе с Польшей влиться в состав регулярной армии. А вот Саша в свой отряд так и не вернулся: ему вручили орден Красной Звезды, восстановили в звании сержанта действующей армии и назначили во взвод полковой разведки. Этот полк находился на острие наступающей дивизии, и сержант Алексеев, знающий местность, а также владеющий немецким языком, был там очень и очень нужен.
Стоял даже вопрос о назначении Саши командиром взвода разведки с последующим присвоением офицерского звания, но он отказался: какой, дескать, из меня командир? не умею я водить человеков. Но авторитет молчуна Алексеева во взводе да и в полку был заслуженно высок. И даже бывалые, матёрые разведчики как и командир взвода в дальнейшем всегда доверяли его негромко высказанному мнению, советам, слушались его указаний. Была в этом много пережившем мужике какая-то суровая, твёрдая сила.
Саша знал в подробностях, что случилось с его семьёй. Но даже те, кто рассказывал ему о трагедии, говорили: не надо, не ходи туда, там нет даже могилок, только кости и пепел...
Осенью сорок третьего года, после освобождения Брянска, Александр Алексеев в составе наступающих Советских войск рванул дальше, на Запад.
Окончание следует