В этом году отмечаются два столетних юбилея выдающихся деятелей советской литературы, фронтовиков, героев-орденоносцев – Виктора Астафьева и Булата Окуджавы. И накануне дня Победы хотелось бы еще раз обсудить деяния и жизненный путь этих великих творцов.
Сначала немного цитат по прошедшей войне.
Окуджава: "Война- это грязь, война - это мерзость. Какая бы она ни была. Приходится иногда брать в руки оружие и защищаться от нашествия. Это необходимо, но я не воспеваю войну.
Войну может воспевать либо человек неумный, либо если это писатель, то только тот, кто делает ее предметом спекуляции. И поэтому все эти повести и романы наших военных писателей я не могу читать, я понимаю, что они недостоверны. Просчеты, поражения – все это умалчивается. А теперь особенно. Прошлые 60 лет вообще превратились в ложь."
Астафьев: "Чем более наврёшь про войну прошлую, тем скорее приблизишь войну будущую. Надо не героическую войну показывать, а пугать — ведь война отвратительна!"
Суровые и справедливые слова. Нам нужна правда, нужна всегда! Правда обо всем, и о самой войне и о ее участниках, фронтовиках, героях. Ранее я уже писал про Виктора Астафьева, о его творчестве, жизненной позиции и том влиянии, которое он и сейчас оказывает на наших современников. А сегодня хочется поговорить о Булате Окуджаве.
Только разговор этот будет честный, без лоска и глянца, без официозных восхвалений, а честный и правдивый, основанный на рассказах самих фронтовиков.
Из какого сора растут цветы. О фальшивых иконах и дутых фронтовиках.
Приближается дата столетнего юбилея очередной иконы современной русско-советской культуры – великого поэта, прозаика, певца Булата Окуджавы.
Кем же был этот великий и неординарный человек? Фронтовик, солдат, боец, раненый на фронтах Великой Отечественной? Или хитросделанный приспособленец, всю свою жизнь пытавшийся найти местечко потеплее, пайку пожирнее да занятие поприятнее, чтобы рук не натрудить?
Была ли разница для этого человека на чьей стороне воевать, вставал ли такой вопрос перед Окуджавой, если, по его же словам, СССР и Германия «это были две одинаковые системы, которые вели между собой конкурентный спор. Две тоталитарные системы. Системы у нас похожи. Они поступали точно так же, как поступали бы мы. Просто наша страна оказалась мощнее, темнее и терпеливее».
Запомнили? Концлагеря с печами, газовыми камерами, со складами человеческих волос, зубов, кожи, человеческого мыла строила Германия. Хатынь и сотни похожих деревень на славянских землях сожгли немцы. Детский концлагерь Саласпилс, где у детишек кровь для раненых немцев выкачивали тоже вроде не СССР устроил. Тысячи гражданских людей, увезенных на работы в Евросоюз1.0 приютила у себя Германия. План Барбаросса не в Наркомате обороны СССР придумали.
Но наша сторона оказалась темнее германской. Запомните эти слова Окуджавы!
А давайте посмотрим, почитаем, проанализируем. Начнем, пожалуй, с биографии.
«Но был ли покойный нравственным человеком?» - так спрашивал Остап Бендер. А вот сейчас мы и узнаем!
1. Биография – правда и вымысел
По собственному же признанию Булата «совести интеллигенции», его мать-армянка Ашхен Степановна Налбандян работала (по другим источникам - зверствовала в кожанке и с револьвером) на Кавказе вместе с Кировым, низводя и курощая местные партийные кадры. Отец-грузин был в той же команде, дослужившись до секретаря Тбилисского горкома партии. Позже, из-за конфликта с Берией, который уже выступил против «интернационал-большевиков», Шалва Окуджава обращается к Орджоникидзе с просьбой направить его на партийную работу в Россию, и в 1932 году он становится первым секретарем горкома Нижнего Тагила.
Отец Окуджавы успел походить в "начальниках Нижнего Тагила" - став первым секретарем горкома партии этого уральского города, куда он и выписал семью. В городе они вселилась в просторный купеческий особняк - с личным дворником, который жил в подвале. Но хозяин города был "демократичен", поэтому иногда всё же разрешал дворнику послушать радио в "барской". Однажды тот сказал: "Я раньше у купца Малинина в дворниках служил. Хрен бы он меня радио слушать позвал бы..."
Партноменклатура, как она есть. И деточки-мажоры хозяев города. И вот уже 12-летний Булат звонит из школы в горком партии, требуя к подъезду сани, чтобы добраться до дома, до которого всего 300 метров. Мало кто знает, что в юности он ещё стрелял из пистолета в своего сверстника, но, как сыну первого секретаря горкома партии ему это сошло с рук. Пробив грудь, пуля прошла навылет, мальчик чудом выжил. Булата за это отправят на лето отдыхать в Грузию. Безнаказанность и вседозволенность в семье партийной номенклатуры появилась вовсе не в "застойные времена"...
Впрочем, о зверствах родителей Окуджавы в стране не забыли. В 1937 году отец Окуджавы был арестован в связи с троцкистским делом на Уралвагонстрое. 4 августа 1937 года Ш.С. Окуджава и его два брата были расстреляны как участники заговора Троцкого. А через два года и мама Булата пошла по этапу. Причем села она так надежно, что даже после войны, когда ее выпустили на короткое время на волю, снова возобновили дели и засадили уже до середины 50-х годов.
Вскоре после ареста отца, в феврале 1937 года, мать, бабушка и Булат уехали из нижнего Тагила, но не в Грузию, где прекрасно помнили зверства матери Булата - Ашхен Степановны Окуджавы, - а в Москву. Первое место жительства — улица Арбат, дом 43, кв. 12, коммунальная квартира на четвёртом этаже. Серьезное понижение социального статуса для кавказского мальчика-барчука. Впрочем, через год возмездие настигло и Ашхен Степновну, которая была арестована и сослана в Карлаг, откуда вернулась в 1947 году. Мать Окуджавы восемь лет просидела в лагере, три года прожила в Армении, а потом, после второго ареста, пять лет отбыла на поселении. Но в 1954 году мытарства Ашхен Степановны закончились: ее освободили, восстановили в партии (год спустя — реабилитировали) и дали двухкомнатную квартиру в новостройке на Краснопресненской набережной.
Может быть, конечно, и врут все про Булата Окуджаву в интернетах? Правда, гласность, открытость – она ведь не обязана проверять факты. И не был он вовсе таким. А лучше его самого послушать!
«...Учился я плохо. Курить начал, пить, девки появились. Московский двор, матери нет, одна бабушка в отчаянии. Я стал дома деньги поворовывать на папиросы. Связался с темными ребятами. Как я помню, у меня образцом молодого человека был московско-арбатский жулик, блатной. Сапоги в гармошку, тельняшка, пиджачок, фуражечка, челочка и фикса золотая».
(Вот откуда, из его юности, потом и появилось высказывание Окуджавы – «Интеллигенция поет на кухнях блатные песни». Идейно близкие – и блатные, и интеллигенция сливаются вместе против власти)
У Булата начался подростковый бунт, он связался с арбатскими хулиганами — и бабушка сочла за лучшее в 1940 году отправить его к родственникам в Тбилиси. С началом войны бабушка с Виктором (братом Булата) тоже уехали в столицу Грузии.
И вот наступает 41-й год…
«Я приехал в Тбилиси перед самой войной. Потом война. Я, конечно, начал бомбардировать военкомат. С приятелями мы требовали, чтобы нас забрали в армию. Мы охаживали капитана Качарова. Он сначала орал на нас, топал ногами, потом привык и, чтобы отвязаться, поручил повестки разносить. Мы ходили по дворам. Нас били за эти повестки, бывало. Горесть приносили. Потом я ушел из школы.»
А вот тут начинается важное и интересное! Впервые в жизни и единственный раз, когда Булат Шалвович что-то делал своими руками! Он работал!!!
«Работал на заводе учеником токаря. Занимался ровировкой стволов огнемета. Что такое ровировка, до сих пор не знаю. Что-то тяжелое мы делали изо дня в день, из ночи в ночь, по 14-16 часов безвылазно».
То есть, чем-то он должен был заниматься, но что делал – сам толком не знал. Ну, и правда – какой спрос с ученика? Так, подай-принеси, отнеси, притащи. А то что бы он там наделал, в этих стволах огнеметов, если он и тогда этого не знал, и до конца жизни так и не сподобился узнать, чем же занимался его завод.
Впрочем, главное не это. Главное, что на заводе Булату было очень тяжело, работать руками, да еще и по 14 часов. Лучше бы найти местечко, где полегче будет.
И вот так потом вся служба в армии и проходила у Булата под этим девизом. И это не я его очерняю и вру, как давеча на Астафьева. Не клеветники очерняют светлый образ героя-фронтовика, не завистники-конкуренты мажут дегтем портрет интеллигента-поэта.
Нет! Булат Шалвович сам об этом рассказывает, честно и без утайки. Потому что времена такие нынче наступили – «всё дозволено!». То, что раньше скрывали – тем этим хвастаться начали. Труднее были времена, но не было подлее.
Подлее «святых, свободных 90-х».
2. Служба в армии – когда, где и сколько
В заявлениях при приеме на работу Окуджава опять-таки везде указывал в качестве даты призыва август 1942-го. О дальнейшем сам Окуджава рассказывал многажды – и всегда противоречиво; в работе Ольги Розенблюм «Булат Окуджава. Опыт реконструкции биографии (1924–1956)» все эти противоречия подробно отслежены. Получается, что при трудоустройстве он рассказывал одно, в интервью – другое, на концертах – третье, а в автобиографической прозе писал четвертое. Скомпоновать из этого целостную картину несложно, но расхождения в деталях остаются.
Подлинная фронтовая биография рядового Окуджавы реконструируется так: с августа по сентябрь 1942 года – карантин в 10-м отдельном запасном минометном дивизионе, в Кахетии (возможно, отсюда впоследствии – «десятый наш десантный батальон»). Затем в том же карантине – после двухмесячного обучения под руководством мрачного сержанта, он сам муштрует вновь прибывших. С октября 1942 года по 16 декабря (эту дату он называл, говоря о своем ранении) – он на Северо-Кавказском фронте, под Моздоком, в составе минометной бригады 254-го гвардейского кавалерийского полка 5-го гвардейского Донского кавалерийского казачьего корпуса.
В большинстве источников указывается лишь то, что Окуджава служил в 5-м гвардейском кавалерийском корпусе. Есть упоминание, что служил он в 254-м гвардейском кавалерийском полку. Но дело в том, что такого полка не существовало. Был 254-й кавалерийский полк, но он входил в состав 91-й кавалерийской дивизии и находился на Брянском фронте. В 5-м корпусе было три кавалерийских дивизии: 11-я и 12-я гвардейские и 63-я кавалерийские. 12-я гвардейская ранее имела 116-й номер и в её составе было три полка с похожими номерами: 257-й, 258-й и 259-й. Но когда дивизия стала гвардейской, то и полки поменяли номера на 43-й, 45-й и 47-й. В 63-й же дивизии был 214-й полк, и вполне можно предположить, что не особо старательные авторы биографии Окуджавы просто перепутали цифры, а потом никто не стал проверять.
И снова Окуджава - «А потом в один прекрасный день осенний нас передислоцировали в Азербайджан. Там мы пожили немножко, мечтая попасть на фронт. Потому что здесь кормили плохо, а все рассказывали, что на фронте кормят лучше, там фронтовая пайка, там не нужно козырять там своя жизнь. Фронт был вожделенным счастьем. Все мечтали об этом."
Главное – «мечтая попасть на фронт. Потому что здесь кормили плохо».
Далее, ответы в интервью «- Вы так и не успели повоевать толком? - Нет. Месяца полтора. Я вообще в чистом виде на фронте очень мало воевал. В основном скитался из части в часть. А потом - запасной полк, там мариновали. Но запасной полк - это просто лагерь. Кормили бурдой какой-то. Заставляли работать. Жутко было.»
Запомнили, отчего жутко было? Не от бомбежек, не от обстрелов. Не от того, что рядом разрывает в куски твоего товарища, не потому что видишь сожженные деревни и убитых женщин, детей, стариков. Нет.
Жутко было Булату Шалвовичу потому что «Кормили бурдой какой-то. Заставляли работать.» Ну, точь-в-точь, как у Виктора Астафьева, который до конца своей жизни так и нес смог пережить тот ужас своей учебки и запасного полка.
Далее, продолжает раскрывать Окуджава свой боевой путь: «Меня вновь отправили в запасной полк, где я опять мучился, пока не пришли вербовщики. Я уже на фронте побывал, я уже землянки порыл, я уже наелся всем этим. - То есть романтизм, с которым вы рвались на фронт, уже был разрушен? - Никакого романтизма - пожрать, поспать и ничего не делать - это главное. Один офицер набирает людей в артиллерию большой мощности - резерв главного командования. Часть стояла где-то в Закавказье, в горах. Не воевала с первого дня. И не предполагается, что будет воевать. Подумал: что там-то может быть трудного? Снаряды подносить - эта работа мне не страшна. А что еще? Думаю: такая лафа. И я завербовался. Большинство ребят на фронт рвались. Потому что там жратва лучше была. И вообще повольней было. Если не убьют, значит хорошо. А я пошел в эту часть...»
Запомнили, что для героя-фронтовика Окуджавы «пожрать, поспать и ничего не делать - это главное.»? И вот именно для этого и начинает он вертеться и хитропопить.
Обратили внимание? Резерв главного командования – всегда в тылу, всегда подальше от линии фронта. И это был выбор самого Булата!
«Большинство ребят на фронт рвались. Потому что там жратва лучше была. И вообще повольней было. Если не убьют, значит, хорошо. А я пошел в эту часть…» Вот первый выбор Булата. Но если есть возможность не быть простым рядовым солдатом, а стать офицером, то разве Булат от этого откажется? Нет!
«Нас повезли высоко в Нагорный Карабах, там в Степанакерте располагалось то ли Кубанское, то ли Саратовское пехотное училище. И меня перевербовали в него курсантом. Я посчитал: через полгода буду младшим лейтенантом…» Второй выбор делает хитропопый Булат. Да только ошибся он, прогадал слегка. Нашелся таки болт на эту гайку!
«Зачислили меня, и началась муштра невыносимая. Такая муштра началась, что не дай Бог. Полгода ждать – умру. Я человек нетерпеливый. Месяца три промучился.»
Муштра - это не для Булата. Шагать, маршировать, учиться чему-то, проходить курсантское обучение – разве это достойная доля великого поэта-интеллигента, привыкшего «жрать, спать, воровать, пить»? И делает Булат третий выбор своей хитрой частью тела.
«Иду к замполиту, разрешите доложить: так, мол, и так, отец мой арестован, враг народа. Он говорит, сын за отца не отвечает. Я говорю, я знаю все, но на всякий случай, чтобы вы не сказали, что я скрыл. Молодцом, – говорит, – правильно сделали. Идите, работайте спокойно. И я с горьким сердцем пошел работать спокойно. На следующее утро построение после завтрака, Окуджава, Филимонов, Семенов выйти из строя, остальным – направо, на занятия шагом марш! И все пошли. А нам – продаттестаты и назначение в артиллерийскую часть, из которой меня переманили.»
Так и не стал Булат офицером, вернулся в свою тыловую артиллерийскую часть, где и прослужил до дембеля, на границе с Ираном.
«- Многие на войне чувствовали, что они необходимы. Позже они вспоминали о тех годах, как о лучшем времени жизни. - Я очень жалею этих людей. На фронте были свои достоинства: какая-то раскованность, возможность сказать правду в лицо, себя проявить, было какое-то братство. И все, пожалуй. Война учила мужеству и закалке, но закалку и в лагере получали. А в основном это был ужас и разрушение душ…
Я хотел сказать другое. Когда я только отправился на фронт, во мне бушевала страсть защитить, участвовать, быть полезным. Это был юношеский романтизм человека, не обремененного заботами, семьей.»
И весь романтизм Окуджавы, страсть защитить родину, желание быть полезным – все это улетучилось сразу же, после первой армейской пайки. Потому что главным для Булата, все таки, был собственный желудок и тщедушное тельце. Именно он, желудок, и определял весь боевой путь этого поэта-фронтовика.
Мальчик, который вышел из семьи партийных функционеров-большевиков не малого ранга. Скитавшийся с детства между Москвой и Тбилиси, но прижившийся в Москве.
Мальчик, который "проторчал" всего полтора месяца в прифронтовой полосе, как не пришей кобыле хвост без всяких обязанностей и дела и был "выселен" с фронта за "профнепригодность".
А потом без всякого смущения слонялся по киностудиям в роли "героя-фронтовика" и пел "Капли датского короля" и даже не смущался показаться в кадре рядом с настоящими фронтовиками. Раз так надо для искусства.
Он же приветствовал расстрел Белого Дома в 1993 году. Вместе с другими фронтовиками, с Астафьевым, Граниным, Быковым…