Ясно, что история безумия никак не приближает нас к его подлинному пониманию. Также как и невротическое может не иметь к нему никакого отношения.
Говоря о безумии, мы имеем дело с несколькими мифами. Первый из них гласит: безумие есть движение невротического. Второй: безумие принадлежит к области исключительно трансцендентного, не имея под собой невротической, конструирующей природы, иными словами, бред отсылает нас к запредельному: идеализация безумия.
Главный вопрос, на который следует ответить: кто такая Белла?
Не откуда она, не из чего она сделана и даже не кто её сделал.
Вопрос создателя – Бога – вшит в фильм в том же смысле, что вшито сознание, “чувства”, мозг (никому не принадлежащий, а общий).
Бог задался вопросом, как создать идеальную машину. Мы участвуем в создании идеальной машины, интересуясь: сломана эта машина, чинящаяся машина или что-то другое? Перед смертью он сказал: “Нет, это не я её создал… Она (Прим) скачет по комнате с молотком” - Бог занят конструированием идеального.
Почему и в какой момент Белла переходит от третьего лица к первому, как она “вшивает себе имя”, заземляется, но не подобно тому, как в фильме осуществляется бесконечное “переселение душ”, анатомическое перешивание?
В чем секрет жизни сломанной машины и как происходит слом, осуществляется залечивание ранения? Машина реагирует, проходя все этапы, подобно стадиям сексуальности — лишь одним из множества способов запустить машину.
Сломанная машина – это почти тоже самое, что и машина, претерпевающая смешение. Сексуальная машина, смешиваясь с машиной-революции, бунта – порождает иную машину - и так, казалось бы, может длиться до бесконечности. Можно поставить вопрос так: а что было в начале, до смешения, побуждающего нас повторятся?
Напрашивается концептуализация идеального: действительно, мы видим, что если и пытаться его разыскать, то только там, где нет места повторениям. Идеальное - это то, что преодолевает, прежде всего, именно этот предел: и здесь отдает дорогу случайному.
В поисках идеального можно было бы долго дополнять следующий ряд: идеальная прогулка, идеальное удовольствие, идеальное приключение и здесь под идеальным подразумевать: оно действительно открывает нам подлинное.
Но машины смешиваются, а Белла начинает размышлять все больше и больше. Неслучайно в сцене прогулки по Португалии смешалось переживание красоты и переживание насилия (ссоры). Белла с одной стороны захватывает территорию беспредельного, а с другой: всепоглощающего.
Иными словами, есть некое естественное движение Беллы, которое необходимо должно осуществляться, но что-то происходит, и естественность перерастает в случайность. Мы ожидаем от Беллы идеального — что-то в нас говорит о естественности её существования. Но реальность такова: идеальное — это то, что движется без направления, поочередно направляясь то внутрь, то наружу.
Зачем помещать ребенка в женщину, иными словами, в чем разница?
Что будет, если смешать то, что разделено, подвержены ли все объекты слиянию? Есть ли такие машины, которые могут не справиться со смешением?
Мы видим: есть объекты, легко подверженные смешению, например, стереотипный образ ученого, стереотипное знание о несправедливости. Но помимо этих объектов, есть те, которые смешиваются иначе: ребёнок-женщина, мужчина-животное и т.п..
Когда Белла рефлексирует о недостатке материнского инстинкта, когда Бог пытается создать еще одну Беллу - результаты экспериментов опосредованно должны ответить на вопрос: каков предел смешения тел и объектов? И по какому принципу происходит смешение в случае не судьбоносного, не невротического, а какого угодно движения?
Когда Ж. Делёз размышляет о повторении, он выделяет: повторение может быть не только невротическим — в повторе действий или событий подлинного повторения не найти. Иными словами, опыт не всегда демонстрирует повторение. Но вопрос: что повторится, если пересобрать машину? Бывают вбирающие машины, не влияющие и не претерпевающие влияния, как Левиафан. Но именно с этой точки зрения Левиафан, пожирая других, способен стать кровожадной добычей.
Беременная паучиха, убивая которую, мы видим множество живых пауков. Мы видим, из чего оно состоит, убивая. Желание Беллы убивать имеет ту же природу, что и знание, которое поразительным образом оказывается смертью. Здесь простирает свою дорогу различие — стремление к смерти не имеет отношения к убийству, убийство обнаруживает свою противоположность стремлению к смерти.
Фильм переворачивает саму концепцию знания о себе как того, что недостает - тому, что обязательно нужно разыскать. Здесь заменяемая память (или то, что хранит воспоминания) как раз не разыскивается, а предпринимаются усилия по её сокрытию, ведь результат смешения прошлого и настоящего неизвестен (поэтому эту попытку нужно предпринять, увидеть результат — в этом и суть экспериментирования).
Белла не задавалась вопросами собственного происхождения до тех пор, пока не испытала желание к знанию – смерти. В данном контексте напрашивается мысль о том, что главное отличие Беллы — отсутствие "я", а путь Беллы проистекает через его обнаружение - присваивая себе имя, найдя профессию, увидев смерть создателя - определяясь, она должна обнаружить собственное "я".
Но не является ли данная трактовка продолжением ряда повторений-клише?Белла как бы является обратной стороной повторений, поскольку мы видим: её удовольствие вшито в мир ограничений, что препятствует мифологизации Беллы. Это не история естественного человека в той же степени, что и не история безумца. Это — именно середина между тем и другим, приоткрывающая завесу безумия человека в его стремлении к естественности.
По мере движения фильма, визуальные инструменты меняются. К середине фильма фрагменты наслаждения и боли перемежаются друг с другом — боль и удовольствие смешиваются: это то, чему Беллу научит человеческие мир.
Путешествие Беллы движется не по предзаданному пути. В этом смысле само понимание приключения — в контексте пути, где есть общий смысл, который должен решить конфликт, переиначивается. Можно выделить следующие направления приключения Беллы:
— насилие, жестокость, наслаждение;
— улучшение, становление, преобразование, борьба;
— поиск причины: откуда я, где — рационализм Беллы.
При первом прочтении можно увидеть истории становления (становления женщины, становление человека, становление тела). Но здесь становление теряет свою принадлежность, не является судьбой или божественной дорогой. Здесь мы видим: если становление и возможно, то оно запускается на всех уровнях сразу. Именно в данном контексте можно утверждать: должна быть какая-то необходимость в рассмотрении подлинного движения, которое почти всегда — какое угодно движение или движение во все стороны сразу. В случае переоткрытия становления должно быть очевидно: оно не имеет отношения к невротическому.
Невротическое (цепочка ряда повторений-клише) подразумевает некую сборку, приобретает свою функциональность. Но что можно этому противопоставить?
В случае направленного движения, можно было бы выделить ряд прочтений:
— случайность как завершение этапа становления, случайность как смерть;
— случайность как возвращение, напоминание о повторяемости;
— случайность как движение невротического, судьбоносного.
Белла движется в трех направлениях случайности, касаясь, но не погружаясь в невротическое — в каком-то смысле, случайность возможна только в случае выхода из цикла повторений - Белла обнаруживает невротическое по мере своего углубления - углубляясь, Белла открывает повторения.
В контексте времени, Белла умудряется жить в трех временах: безразмерном настоящем, несуществующем будущем (справедливость и честь), несуществующем прошлом (первопричина).
Есть некое общее поле встречающихся объектов, расходящихся и сходящихся, которые тянутся, растягиваются и сжимаются, отрываясь друг от друга — но Белла не принадлежит этому циклу, но и не выходит из него, как выходит, например, Заратустра. Белла не осуществляет встречу из общего поля, а случайно сталкивается с объектами в ходе своего собственного движения - случайность становления.
Белла не встречается с людьми в прямом смысле слова. Но встречается с чем-то иным — так, Белла открывает танец. Так, она открывает искусственное знание.
Но каковы характеристики такого рода движения?
Движение от активного к пассивному.
Движение от прекрасного к уродливому.
Движение от чувства к знанию.
С одной стороны, мы имеем дело с его естественностью, что побуждает производить не анализ, а переоткрытие движения, то есть совершать одну и ту же ошибку: придавать движению смысл.
Белла не обладает свойственной для образа целостностью. Она — это и образ, и обратное образу. Существование Беллы — это постоянное отрицание попытки создания образа и неизбежное доказательство: отрицая образ, мы лишь конструируем его. Когда мы обнаруживаем Беллу не такой чистой, каким чистым может быть чудесное — мы видим: она убивает. Беллу-исследователя останавливает Белла-миротворец, Беллу-будущего прерывает Белла-настоящего.
Это движение, прерываясь, движется по случайным законам — нативно связываясь со случайностью, движение Беллы возвращается к истокам: но какими были истоки? Вопрос об истоках отсылал бы к психоаналитическому прочтению, фактически, весь фильм мы наблюдаем игру — психоаналитического и случайного, лишь кажущегося шизофреническим.
В этом весь вопрос возвращения, которое происходит на уже данном этапе пути. Мы не возвращаемся к началу — но возвращаемся к чему-то, что прошли, ведь каждая середина Беллы — новое начало.
Жан-Люк Нанси утверждает, «возможно «онтологическое тело» должно мыслить только там, где мысль касается стойкой чужеродности этого тела, его немыслящего и немыслимого внешнего. Только такое касание, такое прикосновение, есть условие настоящего мышления.» Здесь мы в полном смысле обнаруживаем: “психика — это действительно тело”. Именно в вопросах телесности мы попадаем под целую цепочку внешних движений, реагируя на скачки, спады, касания тел. Именно в этом смысле наблюдение за Беллой — это попытка восстановить естественность движения тел, изначально искаженных, пересобранных тел.