Эссе. Размышления о генетическом коде русской нации. О том, чем память о Великой Отечественной войне является для всех нас и насколько она определяет наше будущее
Что это за понятие такое - Родина? Само ощущение принадлежности к родине, народу… С одной стороны, оно такое расплывчатое, эфемерное, не имеющее четких границ. С другой - проявляется реальными большими чувствами, эмоциями и вполне конкретными серьезными поступками: взял и неожиданно бросился на амбразуру вражеского дзота.
…После исчезновения на карте великого Советского Союза мы узнали реальные исторические факты и пережили крушение многих иллюзий о прошлом своей страны - той, которой мы так гордились. А еще мы теперь имеем возможность узнать, что на самом деле думают о Великой России и ее жителях люди во всем мире, и это мнение сильно отличается от нашего представления о самих себе.
Очень многое изменилось во всех сферах нашей жизни - как внешней, так и внутренней. Но самые тектонические сдвиги, на мой взгляд, произошли именно в этом ощущении Родины, принадлежности к стране, гордости и горести, которые мы испытываем, чувствуя эту принадлежность.
Времена не выбирают…
Говорят, что наша личность - это что-то, что идет своим, выбранным ею путем.
Но если это так - что значит прожить «свою» или «не свою» жизнь? Как она вообще может быть «нашей», если у нас не было шанса ее выбрать? Стоит ли питать иллюзии и верить сказкам?
Всех нас угораздило родиться в определенное историческое время, в конкретной семье и стране. И это в каком-то смысле случай - так «карты выпали». Но закономерность в том, что данные конкретные время и место делает людей такими, какими они себя знают.
Среди моих читателей есть те, кто кто-то родился сразу после Великой Отечественной войны - как, например, мои родители. Кто-то, как я - в шестидесятые, кто-то - застойные семидесятые. Ну, а кто-то уже после перестройки и крушения СССР - в совершенно новой и другой стране.
Представим себе эти жизни.
Родители моего мужа - Россинские Валентин Федорович и Мария Ивановна, 1932-1934 года рождения - провели детство в коммунальных квартирах. Их семьи жили в комнатке, которая вмещала одновременно шесть человек - представителей сразу трех поколений. В школе они писали железным пером, макая его в чернильницу-непроливайку, и до вполне сознательного возраста не имели никакого представления о существовании телевизора. Пережив оккупацию и голод во время ВОВ, они и потом никогда не выбрасывали еду. И несмотря на то, что было непросто, учитывая их характеры, всю жизнь прожили вместе.
Моя бабушка - Нескоромных Мария Федоровна, 1919 года рождения, относилась к тому поколению советской интеллигенции, потомков которого стали называть впоследствии «шестидесятниками», или «детьми XX съезда». Это поколение примерно соответствует «молчаливому поколению» на Западе. Историческим контекстом, сформировавшим взгляды «шестидесятников», были годы сталинизма, Великая Отечественная война, итоги XX съезда КПСС и эпоха «оттепели». В 20 лет бабушка осталась вдовой с годовалой дочкой на руках - моей мамой, которая родилась в 1940-м году. Ее муж Яков, мой дедушка, погиб на войне.
Большинство «шестидесятников» были выходцами из интеллигентской или партийной среды, сформировавшейся в 1920-е годы. Их родители, как правило, были убеждёнными большевиками, часто участниками Гражданской войны. Вера в коммунистические идеалы стала для большинства «шестидесятников» самоочевидной, борьбе за эти идеалы их родители посвятили жизнь.
Однако ещё в детстве им пришлось пережить мировоззренческий кризис, так как эта среда сильно пострадала от так называемых сталинских «чисток». У некоторых «шестидесятников» родители были посажены или расстреляны. Обычно это не вызывало радикального пересмотра взглядов - однако заставляло больше рефлексировать и приводило к скрытой оппозиции режиму.
Я же родилась в относительно сытные годы советского «застоя» и не в коммуналке. Мясо на ужин готовили не только по воскресеньям, никто из моего поколения никогда не голодал. Большинство из нас не были революционерами, не собирались коммунистический режим уничтожать. Я, например, даже подумать не могла, что это возможно.
Впрочем, лично я была совершенно счастлива от того, что родилась в СССР, а не в какой-нибудь империалистической Америке. Я любила «дедушку Ленина», ездила в летние лагеря пионерского и комсомольского актива, после школы целый год работала старшей пионерской вожатой, возглавляя пионерскую дружину школы, организуя зарницы и поиск ветеранов ВОВ, сборы макулатуры и металлолома.
Моя дочь родилась в 1998 году, в мире интернета и гаджетов. Еще в младенчестве она заслюнявила пару родительских телефонов до смерти - тогда еще они от этого безвозвратно ломались. Чуть позже перекидала в ванну один за другим несколько пультов от телевизора. В это же время мы начали строить дачу: все дошкольное детство и летние школьные каникулы дочка провела на свежем воздухе, у Волги и в компании друзей.
А вот если бы Женя родилась во времена моей прабабушки, то она, скорее всего, была бы безграмотной - тогда уровень грамотности населения России был немногим выше процента. Впрочем, там, где жили мои прабабки и прадеды, в деревне Вишневка в Курской области, еще даже электричества не было, не говоря уж об интернете.
Теперь перемножьте сто миллиардов (количество людей, живших на Земле за всю ее историю) на сто миллиардов (вероятность того, что именно вы, а не какая-то ваша сестра, появились у ваших родителей), и вы узнаете, каков был ваш шанс родиться именно тогда, когда вы родились.
Представьте: местом вашего рождения могла быть индийская деревушка времен Будды, далекий аул в современном Афганистане, или, например, Лондон времен Великой чумы. Даже если бы вы сохранили тот же набор генов, те же задатки, на выходе вы были бы совершенно другим человеком! Такова закономерность. Случайность лишь в том, что с вами случилось то, что случилось.
Поколение победителей
В России, к нашему великому счастью, еще живет поколение людей, которые прошли войну или, по крайней мере, хорошо ее помнят. И «к счастью» - это здесь не случайная оговорка. К счастью, потому как эти люди, как никто другой, самим фактом своего присутствия в социальном пространстве обеспечивают так называемую «историческую память» нации.
Мы едины пока только потому, что живы ветераны, которые связывают нынешнюю российскую неразбериху и суету с величайшим знаковым событием почти уже ушедшей эпохи - победой в Великой Отечественной войне. Как только эта война окончательно станет для нас фактом из учебника и среди нас больше не будет носителей этого знания, этого опыта, очевидцев и участников тех событий, мы окончательно отшвартуемся и уйдем в открытое море, где нет ничего - ни ориентиров, ни оснований. Только на себя придется рассчитывать. Мои бабушки и дедушки - ветераны Великой Отечественной - уже умерли…
Поколение довоенного и военного времени - люди, пережившие войну, которые впитали в себя удивительную, непонятную нам способность к реальной, полной самоотверженности. Своего рода вынужденный, приобретенный, подсознательный стоицизм. Они у нас самые настоящие стоики - героическое поколение, которое полностью отказалось от себя, от личных благ, личных удовольствий. Они принесли в жертву государству, системе свои индивидуальные, человеческие помыслы и желания.
Почему так сложилось? Тут много факторов, я думаю. Не последнюю роль сыграла и система тоталитарного управления, подсознательный страх перед силой властной машины. Но в большей степени, конечно, тут другая причина - они постоянно решали какие-то задачи, которые были «сверх» них, надличностные: создать страну, защитить страну, а затем восстановить ее.
При этом, о чем мечтал каждый из этих людей в отдельности - они и сами-то толком не знали. Не позволяли себе в этом направлении думать. Они готовы были жертвовать, жили в состоянии этой готовности. И эта их жертвенность трансформировалась сейчас в то базовое требование, которое они предъявляют ко всем следующим поколениям: «Вы должны научиться отказывать себе в удовольствиях!» Таков главный тезис, который исходит от этого поколения. И его представители смотрят на все последующие поколения и не любят, не могут принять в них именно это - то, что личное для их детей и внуков стало выше общественного.
Они не понимают, о каком вообще таком удовольствии для себя, любимого, может идти речь. Есть некая зона комфорта - и ладно, и достаточно. Вот достался блокаднику дополнительный паек - и то счастье, спасибо большое. И поэтому военное поколение никогда не понимало и не поймет, что значит получать удовольствие от жизни, что значит «делать свою жизнь». У этих замечательных людей просто нет такого жизненного опыта, они не ощущают своего права на удовольствие. Удовольствие, которое они могли себе позволить, - это делать что-нибудь для своей семьи, своего предприятия, своей страны.
Причем надо заметить, что и само понятие «семья» тогда было другим, «семья» включала в себя не просто три-четыре поколения отцов и детей, к ней относились и семьи сестер и братьев - а рожали тогда куда более активно, чем сейчас, - и семьи их детей и внуков. Родственники порой жили в разных городах и селах, но почти каждый месяц у кого-то что-то случалось – свадьба, похороны, болезнь, финансовые трудности, ремонт, переезд… И тогда вся многочисленная родня тут же бросалась на выручку.
А знаете, только сейчас начинаю это осознавать так ясно: это ведь была очень счастливая суета, хоть и в виде некоторой семейной повинности, якобы вынужденной и связанной порой не с самыми приятными событиями.
Была у меня среди читательниц одна очень пожилая женщина - Нелля Цезаревна (по официальному статусу - «ребенок блокадного Ленинграда», она умерла 18 лет назад). Так вот, она рассказала, как умер ее младший брат – в одной кровати с ней в блокадную зиму, от голода. Она проснулась утром, а он холодный. Она давай его греть, а он не отогревается. Она зовет взрослых, а те говорят-– мол, пусть еще поспит. А потом вдруг обнаруживается, что ребенок умер. И какова реакция? Бабушка бросается в свою комнату, встает на колени перед иконой и, крестясь, кричит: «Господи, спасибо Тебе! Еще один рот забрал!»
Пережив такое. она до чувства стыда, до состояния внутренней паники была обеспокоена тем, что «неправильно тратит деньги». Как тратит? Покупает себе «слишком много еды». Я спрашивала: «Всю еду-то эту съедаете?» – «Да, всю». – «А у вас что-то портится в холодильнике?» - «Нет». - «Вы можете меньше покупать еды?» - «Нет…» Но она… получала удовольствие от того, что она может есть столько, сколько хочет! И ей стыдно, ей было совестно за это, понимаете?! За удовольствие от еды ребенку блокадного Ленинграда было стыдно!
Она никогда не смела себе этого позволить, и только на пенсии у нее случайным образом появилась возможность тратить на еду… Вы не поверите, о какой сумме шла речь! Она была меньше моей бюджетной зарплаты! Понятно, что там и близко никаких разносолов не было - ни икры заморской, ни баклажанов отечественных, если не сезон. Но до самой смерти в ней жил стыд за невинное удовольствие не быть голодной.
И я, конечно, ей говорила: «Милая вы моя, золотая! Ради всего святого, разрешите себе радоваться возможности есть столько, сколько вы хотите! Пожалуйста, просто лично прошу вас: есть у вас сейчас есть возможность купить что-то вкусненькое, делайте это всегда!»
Для нее это было откровением. И почти невыполнимой задачей. Ведь люди такого склада слишком многое пережили, у них сложились устойчивые привычки, жесткие стереотипы, и им очень сложно взглянуть по-иному на какие-то свои поступки и ситуации.
Военное и послевоенные поколения
Мои родители - 1940-го года рождения. Это следующее поколение. Это люди, которые родились во время или после войны.
Часть из них стали так называемыми шестидесятниками, то есть своего рода «протестным электоратом» советской власти. Это был в каком-то смысле поколенческий ответ за годы сталинских репрессий. Они сделали возможным то, что мы сейчас именуем «горбачевской перестройкой».
А часть - стала обычными гражданами советской страны, принявшими на себя, с одной стороны, веру в нерушимость системы, с другой стороны - знание о том, что у этой системы есть двойное дно, своеобразным олицетворением которого стала пресловутая советская «показуха». И именно поэтому они были той «массой», которая обусловила возможность «застоя».
Они, как любят шутить в таких случаях, «колебались вместе с линией партии». То есть их эти колебания, с одной стороны, не слишком «коробили», но, с другой стороны, и сделали пассивными в общественно-политическом (а впоследствии и экономическом) смысле. Это была такая «политически лояльная» среда СССР – мол, делайте что хотите, мы вас поддерживаем, но у нас и своих забот полон рот.
Послевоенное поколение, к которому относились мои родители, впитало в себя атмосферу жизни в условиях хронических ограничений. Моих родителей уже нет в живых, но живы их ровесники. Они по-прежнему ходят в библиотеки и читают бумажные книги. И они ждут наличия этих самых ограничений для себя и для других. Им просто необходимы эти ограничения для ощущения внутреннего комфорта! Смотрите, они уже могут получать некие удовольствия от жизни, потому что есть такой опыт. Родители где-то «доставали» им дополнительный кусочек колбасы, какую-то «консерву», которым они радовались в детстве и могут радоваться сейчас.
В нас же, более молодом поколении, им непонятно именно это - как мы живем без рамок? И если для ветеранов это вопрос отказа от удовольствия - «Как вы смеете его получать?! Это какой-то ужас, вы не должны этого делать!», то для следующего, послевоенного - «Как вы можете жить без рамок?! Ведь они же есть - рамки! Вы можете получать удовольствие. Но рамки! Пожалуйста, вот здесь поставьте рамки!»
И они нам об этом постоянно говорят: «Где рамки? Давайте, наконец, соберем какой-нибудь комитет Государственной Думы и поставим хоть какие-то рамки! Как же мы без рамок будем жить-то?»
Я помню, какие словесные баталии разворачивались у моей знакомой - хиппи последней волны - со своими родителями. Было время, когда водители подвозили путешествующих по стране автостопом. Часто они брали попутчиков только затем, чтобы выяснить, как это вообще мы можем ехать не поездом или рейсовым автобусом, а вот так, без «страховки», без уверенности, что прибудут из пункта А в пункт Б по расписанию. Им это было совсем непонятно. Как и то, что молодая девушка едем, например, в Прибалтику, к студентам-филологам, хотя никого из них не знает. Как так?! У человека должно быть место, в которое он едет, - или гостиница и командировочное удостоверение, или родственник с квартирой… А вдруг на улице или вообще в лесу ночевать придется?! Ну, придется, ничего страшного, туристы ведь ночуют. Ну, это если в рамках туристического похода - тогда понятно, но…
Чувствуете? И ведь таких внутренних ограничений - «должно быть» и «не положено» - у нас всегда был вагон и маленькая тележка.
И еще: в этом поколении сохранилась ориентация на «государство как систему». Это существенная деталь! Государство для этого поколения - отец родной. Да, с изъянами, конечно, да, с недостатками, но - отец! От него ждут, на него уповают, его боятся. Оно дает, и оно забирает – вот что такое государство для этого поколения.
Психическая структура этой части общества формировалась в условиях жесткой организации, в условиях монополии на право силы. Готовы брать на себя ответственность, но только в условиях присутствия «руководящей силы». И не слишком предприимчивы.
60-70-е годы рождения
Следующее поколение, ныне 50-летние. Но есть все-таки разница между теми, кто в 70-х родился, и теми, кто в 60-х. Последние (я, например. и мои одноклассники) успели пожить в СССР, будучи во взрослом состоянии, а первые (моя сестра, скажем) СССР помнят, но вот финал формирования их психики пришелся уже на перестроечные времена, а это, конечно, особая история.
В результате пресловутая «свобода» воспринимается в этих группах по-разному. Одни живут с внутренней убежденностью, что свободу надо «заработать», а другие считают, что свобода дается «по праву рождения». На первый взгляд, деталь незначительная, но в поведении она имеет далеко идущие последствия.
Впрочем, сама идея «свободы» принимается и теми, и другими. Тогда как послевоенное поколение, собственно предыдущее, в ответ на слово «свобода», возможно, и кивнет доброжелательно, но после этого церемониального кивка тихо втащит через заднюю дверь какие-нибудь свои рамки. А сегодняшние 50-летние - нет. Нам «свобода» дорога «как память».
Кроме того, тут надо отметить еще одну деталь. Кто-то успел к шапочному разбору, когда СССР «пилился» на чем свет стоит: «Пилите, Шура, пилите! Они золотые!» А родившиеся чуть позже – нет. Поэтому это поколение поделилось на две группы – на участвовавших в «пилке» и на проспавших счастливые моменты «пилежа».
Возник конфликт внутри общности, они поделились на «состоявшихся» и «обиженных». Родившиеся в 70-х в этом смысле такого разлома внутри своей группы не имеют. У них отличиться в этой «битве за урожай» шансов не было, поэтому если они чего и добились, то, как говорится, своим трудом, и нечего на них обижаться. И все это хорошо понимают.
Поэтому вместо одного поколения, как должно было бы быть, у нас тут уже обнаруживается два. Два, но объединенных пластичным, если так можно выразиться, отношением к «рамкам». Я, например, считаю, что «рамки» - это не метод и не богом данное. Для меня «рамки» - это не часть жизни, это инструмент. Это нечто подвижное… И многое зависит от условий, от обстоятельств и так далее.
Но именно этого нам старшее поколение и не может простить. Впрочем, прощай нас или не прощай - ничего не попишешь: мы с этими «рамками» боролись. Для нас разрушение рамок, ограничений, стереотипов является уже неким стилем жизни. Мы - поколение революционеров, условно говоря. Даже если мы и не участвовали в революции, не стояли сами у Белого дома - в нас это есть.
Афганистан и Чернобыль случились на моей памяти. Те, кто пережил это лично, не любят вспоминать ни о том, ни о другом. Но когда рассказывают о тех событиях, то их слушатели делятся при этом на две категории. Те, кто помладше, говорят «клево» и… всё, просто забавная байка в нескучной компании. А вот сверстники - немножко завидуют, ведь для нас «боевые заслуги» - не пустой звук. В наших душах осталось место для подвига, и если оно ничем не занято, то этого чего-то недостает. Вот такой получается неуют от отсутствия революционных баррикад…
Мы натерпелись и слово «рамки» уже слышать не можем. Но разрушать эти рамки тоже можно по-разному. Можно делать это «созидательно». В этом случае мы расширяем границы, но лишь по мере увеличения освоенного нами жизненного пространства. Мы не претендуем на то, на что мы не способны, на то, что нам не по силам, на то, где мы в себе не уверены. Но там, где мы состоятельны, – мы не понимаем, почему должны существовать ограничения.
Границы могут быть - да, но не те, что спущены нам откуда-то сверху, а те, которые определяют и закрепляют пространство возможного. Возможного и одновременно безопасного. Если мы можем сделать вот это и вот это, рассчитывая на результат, если мы уверены, что мы с этим совладаем и справимся, если, наконец, мы уверены, что это не приведет к нежелательным последствиям, то мы не видим никакого смысла в границах. Но граница ради границы, просто «чтобы было» - нас это никогда не устроит. Это «созидательная» стратегия.
Генетический код нации
Так чем же память о Великой Отечественной войне является для всех нас? И насколько она определяет наше будущее? Ответ на это был дан всем народом. И этот ответ поразил мир. В один день миллионы людей в России, в зарубежных странах вышли на величественное шествие «Бессмертного полка», взяв в руки портреты своих родственников, отцов, матерей, бабушек и дедушек. Портреты поколения победителей.
День Победы оказался не только всенародным праздником. Это точка отсчета истории новой нации, народа, который после страшных травм революций и Гражданской войны вновь собрался в единое целое и обрел свою историческую судьбу. День, когда остановился пульс смерти и вновь забился пульс жизни.
Как случилось это преображение? Во-первых, следует вспомнить историю того страшного противостояния. Против Советского Союза велась беспощадная война на уничтожение. В ней не было места перемириям, переговорам, поиску согласия. Каждый понимал, что с такими, как нацисты, нельзя мириться, нельзя договариваться, они понимают только язык войны. Это была развилка мировых судеб. Старые счеты и расколы должны быть забыты ради будущего, ради существования Отечества. И всему миру было явлено, что может народ, объединенный одной целью - победить.
Страшной картиной стоит перед глазами правда: если 27 миллионов погибших советских граждан построить в парадные армейские коробки 20 на 10, то строевым шагом - 120 шагов в минуту - такой бессмертный полк будет идти по Красной площади 57 дней и ночей. Если же он пойдет походным шагом, то ему потребуется 1140 дней и ночей.
Знамя Победы, взвившееся в 1945 году над Рейхстагом, символизировало торжество жизни над смертью. Поэтому День Победы для нас сродни Пасхе - одолению света над тьмой и адом. Такие поворотные моменты истории не могут принадлежать лишь прошлому. Они навсегда записываются в генетический код народа - основу его национального самосознания, понимание своего места и роли на Земле, сплетение живой ткани прошедшего, настоящего и будущего. Таков и наш код победителей, блокадный код ленинградцев. Это - основа нашего единения и сплоченности на все времена.
Память о своих корнях и традициях, почтение к предкам - якорь спасения в меняющемся мире. Такова для нас Великая Победа - вечное напоминание об общей ответственности за судьбу Родины. Мы можем придерживаться разных политических взглядов, различаться во многом, но Отчизна у нас одна, запасной нет.
И сегодня, спустя 79 лет после дня Великой Победы, память о ней защищает и объединяет российское государство. Каждый, кто вспоминает 9 мая своих родных из поколения победителей, кто выходит на марш «Бессмертного полка», ощущает всем сердцем: «Наши мертвые нас не оставят в беде, наши павшие, как часовые…»
6.05.24. Россинская Светлана Владимировна, гл. библиотекарь модельной библиотеки «Фолиант» МБУК «Библиотеки Тольятти», e-mail: rossinskiye@gmail.com; Страница группы Вконтакте http://vk.com/library_foliant 30-78-00.