Он появился внезапно и уже тем вызвал искренний интерес небольшой деревушки, потихоньку сходящей с ума от предвесенней тоски.
Не было – не было столько лет, а тут раз! Уж и без него научились обходиться. То директор урок проведёт, то учитель литературы иль трудовик, - высокий, сухой дедуля. А то бывало, что и физрук. Шкаф, как и положено спортсменам, но с немалым интеллектом в больших глазах. Однако чаще детвора отлынивала от познания прошлого, находясь на самостоятельном обучении. В тёплых домах у телевизоров или же бегая аж до сумерек по стылым улицам. Ну, нету в школе историка, чего ж поделаешь?
И вдруг нате вам!
Ближе подойти, так и невысокий вовсе. Но издали да по причине невиданной худобы казался он всей деревне длинным и чем-то походил на макет скелета из класса биологии. Смешно даже, хоть в его присутствии этого и не показывали. А ну обидится, укатит и вновь предмет будут вести раз в две недели.
С забавными проплешинами, маленькими беспокойно бегающими глазками, цвет которых не разберёшь, и, с до отвращения, впалыми щеками. В сером мятом пиджаке поверх полинявшей рубахи, не пойми какого оттенка да к тёмно-синим, таким же мятым джинсам. Без галстука, обязательного представителю школьной интеллигенции. Зато в тяжёлых и грязных, как у заводского работяги, ботах. Годами он был аккурат за тридцать.
В трёх словах – Кузьма Ефимыч Петров. И позабавил своим нежданным появлением новый учитель истории с простецкой, считай каждому родной фамилией, абсолютно всех.
Ни туда и ни сюда. В феврале, после дня Советской Армии - посредь самой нудной, промозглой четверти. Не зима уже, но и до весны ерундой ещё страдать да страдать. И когда уж совсем снег сойдёт, земля просохнет да начнётся посевная – хоть какое-то стоящее дело? Это ж только у Пушкина крестьянин в эдакую пору торжествует. А на деле сколько ж можно мужикам пить от скуки да глазеть задумчиво в дрыхнущие под сугробами поля? А бабам? Сколь ещё гонять мужей мокрыми тряпками, походя покрикивая отборным матом на детей-неслухов? Все в отцов уродились, поганцы эдакие. Сил уж никаких с ними нет.
Впрочем, деревенским мужикам, в миг подружившимся с историком, вполне хватало его отчества. И потащилась острая сплетня. По двум кривым улочкам, неохотно хромающим от школы к неказистому центру с пекарней да столовой. И далее за контору, в одну широкую добротно расчищенную гравийку. До самых фермы с гаражом – дальний край деревни.
С Ефимычем поаккуратнее надо бы. Из КГБ он. Отставник. И было не ясно, в слух верили, нет ли? Однако говорили про то серьёзно. Правда, отец Ивана сомневался. Ну, не похож историк на человека из разведки, хоть режьте. Да мужики отмахивались – много ль Зиновьев старший понимает в шпионах-то? Какие они и на кого похожи?
Не прошло и недели, а Ефимычем историка звали уже не только учителя, но и старшеклассники. Прямо на уроках. Он же спокойно отзывался на подобную фамильярность и легко вступал с учеником в непринуждённый диалог. Всякий раз вовсе не по теме урока.
Рассказывал Ефимыч неинтересно. Спорил лениво и зажечь сердца не мог. А говоря о какой-то стране, так и вовсе тыкал указкой совершенно в другое полушарие на карте. И, всё равно, его назначили комсоргом взамен ушедшей в декрет Люськи, - вчерашней выпускницы педучилища. Не успела с дипломом в родную школу вернуться, а уж прыгнула замуж за Вовку – афганца.
Но жизнью школьного комсомольско-пионерского отряда новый учитель, видно было, не особо пылал, хоть нехитрую работу выполнял исправно. Вечерами, после отрядной помощи деревенским старикам, историк громче всех тянул «Орлёнка» да про детей рабочих с синими ночами, коим взвиться кострами.
И, пожалуй, этот, совершенно нелепый, человек нравился лишь Ивану Зиновьеву, обожавшему историю сильнее других наук. Чем именно, ученик объяснить не мог и себе, но то, как почтенно говорил Ефимыч о большевиках да революции, о Победе в Великой Отечественной войне, о комсомольских стройках, влекло и заставляло уважать. Да, и слова учитель неустанно повторял те же, что остальные педагоги. Про долг, совесть, честь. Про дело Ленина и всей коммунистической партии. Приводил в пример Пионеров - Героев. А чаще всех так про Павку Морозова. Вот как надо жить и умирать. За идею.
И весь класс, умирать вовсе не желая, жил так, как историк наставлял. Во всяком случае, очень старались, что, при взгляде на учителя, было непросто. Может, и в самом деле помереть лучше, пока не лопнул со смеху или не тронулся умом от удивления – ну, не бывает таких педагогов. Они вон все какие. Чопорные, правильные донельзя. А этот…
А этот пил!
Эка невидаль. В деревне-то. Но Ефимыч пил так, как никто другой. Все деревенские выпивохи прятались, толи взаправду стесняясь своего пристрастия, толи, и во что больше верилось, пуще огня боясь жён да матерей. Зашибут скалками в злобе своей ведьминой. А чего хуже, заноют так, - свет белый не в радость станет. Времена, когда мужья жён лупили, незаметно канули в небытие. Не, иногда случалось, греха не утаишь. Да только правило исключения – на то и правило.
И только историк бухал открыто, никого не боясь. А что? Не женат, ребятишек своих нет. Но так ведь при деле же, не шалопутный какой. С детьми работает. А ну родители наябедничают да директор взгреет?
Однако Ефимычу было плевать. И не оттого ли, что и в самом деле из чекистов вышел, хоть доподлинно того так никто и не узнал.
А самым необъяснимым и нелогичным было то, что пил Ефимыч прямо на уроках. Первый раз, когда, по обыкновению оставив класс на самостоятельную работу, вышел по делам, а вернувшись, чуть заикаться не стал.
Играя в сифу, тряпкой угодили не в него, хотя лучше бы случилось так. Но попали со всей необузданной юношеской дури в портрет Ленина над доской. Кто, в суматохе ребячьей не разобрали, да добрый дедушка обиделся мгновенно. Скривился и даже как-то поник, перестав и смотреть-то на озорников. В смысле, портрет. Бывший до прямого попадания большим правильным квадратом, он вдруг стал неуклюжим ромбом.
Ефимыч, застыв у доски, ничего не сказал, а медленно переведя взгляд с портрета на комсомольцев и обратно, ещё медленнее вынул из внутреннего кармана пиджака тёмную бутылочку. Сноровисто отвинтив крышку, историк под изумлённые взгляды, сделал большой глоток. Резкий запах ударил в ноздри с опозданием, когда крышка была уже на своём месте, а бутылочка притаилась обратно в кармане. Будто ничего и не случилось. Привиделось.
И опомниться Ефимыч никому не позволил:
– Быстро сделали, как было, а то по шее врежу, мало не покажется.
Сказал это всё историк спокойно, ровно. Тихо даже. Но команду выполнили скоро и соответствующий бравый вид портрету возвратил Иван. Молча.
В сифу он один не играл. Ему не по масти - у него прабабка девкой ещё против Колчака партизанила, а после учительствовала. Директор районо, орденоносец: на груди Трудовое Красное Знамя и всё тот же Ленин. Ярая коммунистка. Да, только давно это было, а потому неинтересно. К тому же по телевизору нет – нет, да и скажут о вреде коммуняк. Довели страну паразиты - жрать нечего, а одеться в хорошие вещи, так и вовсе пытка несусветная.
Чувствовалось, всё вокруг меняется настолько, что, наверное, можно уже и не бояться в портреты разные швырять чем хочешь. А то и совсем снять их со стен да сжечь. Но, всё же, по наитию что ли какому, опасались ещё. Помнили, новый учитель-то из гэбни.
Потому-то класс и притих, ожидая дальнейших нотаций Ефимыча, навроде тех, что иные учителя постоянно заводят: «Подумали, что натворили?» или неизменное: «Вон из класса! Родителей в школу завтра же!»
А за окном уже сочный апрель никак не хотел сдаваться кудрявому маю. И получать отцовскую порку даже не за проступок, а лишь потому что положено, мол, так и отцов деды воспитывали, а тех прадеды, не хотелось. В эдакую-то многообещающую теплынь. Да и праздник в душе не остыл – ещё вчера на торжественной линейке отрапортовали по случаю очередного дня рождения Ильича, хоть и без нового приёма в пионеры. Отличников хватало, а вот желающих галстук получить не нашлось. Зато с уроков отпустили пораньше.
Но у Ефимыча была другая стратегия воспитания:
– Ты! Да – да, вот ты вот! – указал он пальцем на первого попавшегося ученика, не назвав его фамилии, потому как, наверняка, и не помнил её. – Выходи к доске и расскажи-ка, за что погиб пионер Павка Морозов и почему ты, в отличие от него, негодяй эдакий, святого ценить не умеешь? Человек столько для тебя сделал, а ты в него вонючей тряпкой…
– А чё сразу я? Я не кидал? – возмутился Шурик Герасимов.
– Кто тогда? Говори, гадёныш…
– А я знаю? И чего ты обзываешься? Ишь ты, тоже мне… Ефимыч…
В следующую секунду зашумел весь класс. Даже Иван, во что и сам не поверил бы, скажи ему хоть кто за день до того, что он станет подобным образом вести себя с учителем.
– В самом деле, Ефимыч, чего раскомандовался? Ты тут кто? Авторитет? А с чего? Ты же даже предмет свой не знаешь, чепуху нам постоянку вдалбливаешь…
Не веря своим ушам, историк вновь вынул на белый свет знакомую бутылочку, будто фокусник алмаз из шляпы вместо им же положенного туда камня придорожного, и всё также степенно отвинтив крышечку, глотнул дважды. С зажатой в руке крышечкой он поставил открытую бутылку на подоконник и, незаметно колыхнув засаленной шторой, внимательно посмотрел на ученика.
– Так, может, ты, Ваня, будешь преподавать вместо меня?
– Может, и буду. Истфак закончу и…
– Так ты поступи сначала, – перебил учитель, усмехнувшись.
– Да, легко! – выкрикнул Иван в запале. – Ты историю, Ефимыч, не любишь, а я люблю! И знаю я её лучше! А тебя любой из нас с темы и сбивает на всякую ерунду и пол-урока проходит ни о чём, потому что ты сам ни черта не знаешь…
– Затк… – закричал было Ефимыч, но сдержался и снова сделал глоток из бутылки. – Ладно, вы у меня напишите контрольную переводную. Выберу я вам тему, заплачете. Решения всех съездов нашей партии наизусть должны знать, чтоб хотя бы на хорошо написать. А вы этого не учили никогда и выучить теперь не успеете. Вот и разберёмся, кто из нас знает историю, а кто нет. Свободны…
Через несколько дней Ефимыч явился в класс с хорошо заметным кровоподтёком на скуле. Одежда его была не просто мятой, а и заметно испачканной, словно специально в пыли изваляли. С трудом прошепелявив тему самостоятельной работы, историк не произнёс больше ни слова и, весь урок сидя за столом, уже не стеснялся пить отвратный самогон. Прямо из двухлитровой банки на столе. Без закуси.
И воняло на весь класс хуже, чем накануне.
– Что, Ефимыч, выбитый зуб лечишь? – заржал Шурик и с видом покорителя Рейхстага объявил. – Это батя мой с крёстным вчера ему, чтоб не борзел и за базаром следил… И ни из какого он не из КГБ, драться и то не умеет… Коммунист грёбанный, всю страну пропили… Это мамка моя так говорит…
Историк не ответил и на Герасимова даже не посмотрел. Казалось, учитель совсем не слышал и не видел, что творится на уроке. Не мигая, он долго глядел в окно, за которым яркое солнце звало жить. И продолжал пить, солнцу не веря.
А к Герасимову нежданно шагнул Иван. Без предупреждения влепив Шурику смачный подзатыльник, прошипел.
– Стукач вонючий. Без бати не можешь? Сам бы и отмудохал его, раз так хотелось. А предкам зачем говорить? Испугался?
Ошалевший Шурик подскочил к Ивану, когда тот, выплеснув злобу, уже вернулся на своё место.
– Зато тебя сам! – и ударил кулаком в лицо.
Сцепились железно, зарычали. Иван больно ушибся спиной о свою парту, но оттолкнул противника с такой силой, что тот собрал оба стула за свободной передней партой.
Историк же, по-прежнему, никак не реагировал и продолжал пить. Дерущихся разняли одноклассники. И тут же забили стрелку за углом на после уроков, где Ивана, сбив с ног, били уже не по правилам – толпой и лежачего. И хоть закрывал он голову руками, всё равно, дважды по ней чьим-то сапогом прилетело. И, пожалуй, было бы больно, кабы не проливной холодный дождь. А так ничего, терпимо.
В кустах у школьного забора мокрый Иван лежал долго. По лицу стекали толи слёзы обиды, толи дождевые капли, а он глядел на памятник с фамилиями земляков – фронтовиков и счастливо улыбался тому, как Шурик, уходя последним, презрительно цвыркнул тягучей слюной на землю.
– Тоже мне, коммунист…
И с тем же видом, что днём на уроке, довольно закурил.
– Привет комсомолу…
Домой Иван пришёл затемно и, не умываясь да не расправляя кровать, завалился спать. А добротные ссадины на виске и лбу мать заметила лишь утром, когда ругала за замаранную постель.
– Стирать кто будет?
Но спросить, что случилось не успела, Иван опередил.
– С крыши сарая навернулся, когда коровам сена давал.
Из-за синяка под глазом, мать не поверила, но, не слушая, что голова у сына не болит, в школу его не пустила, строго распорядившись, отлежаться:
– Не хватало сотрясения мозга в конце года, контрольные ж писать – отмахнулась она на усмешку мужа.
– Да, нормально всё, не причитай. Мужиком ведь растёт, а какой мужик хоть раз по роже не получал. Вон историка и того побили...
Однако на следующий день в районную больницу Зиновьев старший сына свозил-таки. Мать настояла. И дали больничный. Аж на месяц.
Так и кончился для Ивана его десятый класс. В последний перевели без контрольных работ. Разбираться, кто избил ученика, тоже не стали. Не до того было.
Лето выдалось обычным. Хоть и не без редких тёплых дождей, а знойное. И с огромными комарами. В изнурительной помощи днём родителям по хозяйству да неуёмных забавах с вечеров и до рассветов. Но это у школьников, не вникавших в беседы взрослых о каких-то путче, перевороте, революции. И о том, что коммунистов, наконец-то, скинули да больше к власти ни за что не пустят, и хорошо.
Иван, поглощённый подготовкой к поступлению в госунивер, тоже плевал на события, происходящие в стране, и задумался о них всерьёз только на одном из уроков истории в новом учебном году.
Не слушая пьяного Ефимыча, облачённого всё в тот же серый, но чистый и даже выглаженный пиджак да новую, белоснежную рубаху, Иван вдруг заметил, портрета Ленина над доской больше нет.
– Не будьте, дети, как Павлик Морозов. Родителей ценить надо. Понимать, уважать. Они жизнь вам дали, а этот отца своего сдал с потрохами коммунякам. Отец, ради него, может, и воровал, чтоб накормить, а он от него отрёкся. Как такое возможно? Сволочь! Маленький негодяй! А нам врали, что герой… Да, нам, вообще, всё – всё врали… Про Победу нашу в войне и то врали, а на самом деле там такие потери, такие потери, что стыдно этой Победой гордиться… На танки с саблями в атаку ходили, мясом немца закидали и радуемся… Тьфу, противно…
Впервые Ефимыча слушали с интересом, ему это нравилось, и он очень - очень старался да распалялся всё сильнее.
– Семьдесят лет нам врали эти негодяи, краснопузые алкаши, что мы живём в лучшей стране Мира, а буржуи на западе вот – вот сгниют. Почти век нас мордовали, как хотели, не давая воли. Сажали, расстреливали, в психушки закрывали, коли подумаешь не как они велят. Думаете, вру? Нет! Мне раньше нельзя было говорить, а теперь можно. Они теперь мне уже ничего не сделают. Гласность. А я в КГБ служил и хорошо знаю, что гады эти с народом делали… Вы вот возьмите, дети, почитайте Солженицына и поймёте, что я правду говорю…
Иван чувствовал, должен и хочет возразить, но никак не мог подобрать нужных слов и оттого мучился, сгорал от невозможности, неумения защитить справедливость.
– Что, Зиновьев? Сказать хошь? Ну, давай! – заметил историк и усмехнулся. – Ты же у нас последний комсомолец…
– А ты, Ефимыч, кто тогда? – с трудом выдавил Иван. – Перевёртыш…
– А я человек, который долго притворялся – криво ухмыльнулся учитель и по обыкновению глотнул из бутылки, стоявшей на подоконнике. – Коммуняки твои разлюбезные вынуждали…
Не помня себя, Иван выбежал из класса, услышав напоследок не ему сказанное:
– История, наука проститутка, запомните. Как какая власть скажет, такой история и будет. Не верьте, никогда не верьте истории…
«Предатель! Иуда», – колотилось у Ивана в голове и с того дня уроки истории он стал прогуливать.
Не помог даже вызов с родителями к директору, где сначала шельмовали, а потом изумлённо слушали, как старшеклассник без запинки отвечает на все вопросы по школьной программе. К неудовольствию Ефимыча, приглашённого директором специально эти самые вопросы задать.
Суть конфликта с историком Зиновьевы объяснять директору не пожелали, но тот и сам уже знал, в чём дело, - деревня, разве утаишь чего среди сотни обветшалых домов. Так или иначе, а, предупредив, что поступить на истфак будет крайне сложно, директор школы разрешил Ивану заниматься историей самостоятельно.
И вскоре Зиновьеву завидовал весь класс. Правда, недолго.
Ефимыч из школы вдруг исчез. Также внезапно, как и появился. Выгнали за пьянку. В октябре. Как раз ливни ледяные встали плотной стеной так, словно грязью своей непролазной грозили, зиму чистую, свежепахнущую не пустят. А будут нескончаемо ныть и ныть до следующего лета, сводя тем самым с ума, как никогда раньше. Не заслужила деревня зимы в этот раз. Зачем она ей – опять пить беспробудно?
И хорошо, что первые заморозки осень не послушали. Пришли. Но вместе с ними нагрянула и вторая четверть. И случилось совсем уж необычное.
После ноябрьского праздника, отмеченного бывшими колхозниками по традиции, а вовсе не из любви к изгнанной власти, Ивану предложили преподавать историю в школе. Бесплатно, но аргументировал директор тем, что это будет лучшая подготовка к поступлению. И, вообще, на заочном учиться в разы легче.
Зиновьев согласился да быстро пожалел – одноклассники не воспринимали его, как учителя настолько, что подобно Ефимычу, впору было глотать спирт. Прямо на уроках.
А ещё открыто обвиняли, будто Иван и капнул на историка в район, что льёт тот в себя едва ли меньше пастуха с конюхом вместе взятых. Пришлось учиться не слышать глупцов, хоть и мечталось каждому в зубы дать.
И пролетел последний школьный год в такой суматохе, что в себя Иван пришёл уже на первом курсе университета. Поступил. На дневное, как ни убеждал директор школы в обратном. Стал студентом и твёрдо решил, в деревню не вернётся – чужой он ей.
Сладкие, но, увы, скоротечные вузовские годы. От сессии до сессии. Пускай голодные, абсолютно без денег, да любовь первая, дикая затмила всё. И свадьба уж на носу была, когда подсказали, невеста Ивана не только с ним милуется. И не осудишь, выбирает девочка будущее, - время такое пришло. Плевать на тебя государству, сам свою судьбу решай.
Тогда-то Зиновьев и распробовал то, что так обожал Ефимыч, о котором и думать позабыл, пока августовским вечером, после чёрного понедельника, в одночасье ограбившего всех, они не встретились. Совершенно случайно.
– Ваня! Зиновьев!
Иван обернулся и остолбенел. Перед ним стоял хорошо знакомый и одновременно с тем совершенно чужой, впервые увиденный им человек. Всё такой же. Невысокий, с ещё больше ввалившимися щеками да совсем заплывшими глазами. И уже совершенно лысый. В серой робе, заляпанной зелёной краской.
– Здравствуйте Кузьма Ефимыч, – оторопело протянул Иван, не веря своим глазам и не зная, как реагировать.
– Да, ладно, – смущённо улыбнулся историк. – был просто Ефимыч, просто Ефимыч и остался. А ты как тут? Откуда?
– С работы, – ответил Иван, недоверчиво оглядывая большой железный гараж, с уже тщательно выкрашенными створками массивных ворот. – А вы?
– А я крашу.
– Ваш? Машину купили?
– Что ты? Откель у меня деньги? Это в СССР сыт был и всегда при деле. Коммунисты всегда ведь побеждали, толк с них был, а теперь с либералами этими проклятыми что? Пропасть. Яма огромная, не выберемся из которой уже, чую. Хорошо хоть калымчик опять вот подвернулся. Перебиваюсь с хлеба на воду, кто что даст. Да, что обо мне, сам виноват. А ты сам-то где робишь?
– Да, так, – пожал Иван плечами. – Помощником адвоката в одной конторке. Рядом здесь…
– Ааа, юрфак выбрал, – бесцеремонно перебил Ефимыч. – Не стал, значит, на исторический поступать. Тоже предал себя, как и я.
Иван кивнул.
– Ну и как? Нравится?
Иван не ответил.
– Ну, правильно. Мне тоже не нравится. Всем, кто себя предаёт, дело своё, мечту, кто переобувается раз, потом ещё раз, ещё, и ещё, всем потом не нравится, да только поздняк метаться…
Помолчали и, понимая, что говорить больше не о чем, Ефимыч вкрадчиво, словно вор, попросил:
– Вань, слушай, извини, а, но дай мелочи хоть сколько, а... Трубы горят, спасу нет... Да, и закусить бы чего, не жрал же со вчера…
Зиновьев порылся в карманах, вынул оттуда, что было и высыпал на подставленные дрожащие ладони, сплошь в мозолях.
– Благодарствую, – защебетал Ефимыч. – Хороший ты, Вань, я всегда говорил. Ты сам-то бушь со мной?
Иван мотнул головой и спросил:
– Ефимыч, а ты правда из КГБ?
Бывший историк хитро улыбнулся.
– Нее, пуху нагонял… Хотел… После института в армию ушёл, на сверхсрочную даже остался, но выше прапора на КПП должностей не дали... Погранотряд в Риге....
Не простившись, Иван побрёл дальше. Помня, как ужасно выворачивало в студенческой общаге от какого-то дешёвого денатурата, спиртного он больше не переносил. Да, и не по-людски возвращаться к родителям пьяным.
То, что в адвокатской конторе отработал последний день, Иван не сказал. К чему окончательно упавшему учителю истории знать, что ученик его начинает преподавать историю в их школе?