В юбилейный для закрытого частного музея кошек год его директор и владелец Николай Васильевич Певсиков с удовольствием принимает избранных журналистов и демонстрирует экспонаты из запасников, в том числе раритеты, возрастом более 2 тысяч лет — знаменитую древнеегипетскую кошку богиню БАСТ из керамики и найденный на территории современного Дагестана фрагмент ассирийской вазы с изображением кошачьей головы. Эксклюзивно для нашего канала Николай Васильевич рассказал, как еще в юности увлекся кошками, которых считает отдельной и очень могущественной цивилизацией.
«Орфография и пунктуация автора сохранены»
Преподаватели отделения биологии Ленинградского госуниверситета называли наш XX век веком биологии. И я, безусый студент, видел себя в первых рядах науки. Правда, тему диплома выбрал нетипичную — диалекты домашних кошек. И представлял себя в будущем кем-то похожим на Бельмондо —парнем в выгоревших дефицитных джинсах, который колесит по миру с магнитофоном наперевес. Но не для развлечения, а чтобы расшифровать язык кошек, а потом, чем черт не шутит, издать брошюру в издательстве «Наука». Корректором там работал мамин знакомый.
Помню свое поступление в университет. Я вошел в кабинет, вытянул билет и, взглянув на тему, заявил экзаменатору, что готов отвечать без подготовки. Профессор с растрепанными волосами буркнул что-то под нос, я бухнулся перед ним на стул и бойко начал рассказывать про возню с сортами гороха, которую затеял Грегор Мендель в монастырском саду.
Воцарилась тишина. Мой блестящий ответ почему-то не вывел профессора из анабиоза, и я подумал, что прием абитуриентов дался ему нелегко —конкурс у биологов был 7 человек на место. И тут он, не поднимая головы, спросил:
— А что вы хотите изучать, молодой человек?
— Кошачьих, — робко сказал я, ожидая советов не маяться ерундой, а положить жизнь на изучение микоплазмоза крупного рогатого скота.
Он радостно посмотрел на меня поверх очков и сказал:
— Интересно!
Кивком показав мне на дверь, профессор сделал пометку в своей тетради.
Позже, когда увидел свое имя в списке зачисленных, я узнал у моих однокурсников фамилию экзаменатора — Котасонов, — и долго смеялся. Не только от созвучности с моей темой, но и оттого, что почувствовал невероятное облегчение — последние четыре ночи перед экзаменом я совсем не спал.
О том, что Котасанов был на самом деле Катасоновым, я узнал на третьем курсе. Он рассказал мне сам, когда мы по-дружески разговорились в его кабинете. Когда-то Валентин Сергеевич пришел в паспортный стол и попросил изменить одну букву в фамилии. «Было много вопросов, но все получилось», — сказал он и рассмеялся, похлопав по нагрудному карману, где, наверное, лежал паспорт. А я пожаловался ему, что для летней практики мне выдали старенький магнитофон, но и с ним я далеко не уеду: на кафедре обещали возместить затраты на передвижения только по Ленобласти. Я быстро посчитал, что всей суммы хватит на семь пачек «Явы». Выпуск книги в мягком переплете показался делом далеким.
— Таким образом, — посетовал я, — для наблюдений придется задействовать только соседских кошек.
Он посмотрел на меня задумчиво и сказал:
— Но вы же уже знаете, что это они за нами наблюдают?
Я совершенно не понял вопроса. И отшутился: «Если долго смотреть на кошку, кошка тоже смотрит в тебя». В этот день у нас была лекция по философии, где говорили о Ницше.
Валентин Сергеевич не улыбнулся, а серьезным голосом произнес: «Вот именно, Коля, вот именно». И предложил отправиться в экспедицию вместе: «Поедем на моей машине, потом — на пароме».
На следующее утро во дворе нашей общаги появилась белая «Волга». Валентин Сергеевич, одетый в серый спортивный костюм, стоял рядом с машиной и курил. Мы погрузили в багажник мои вещи. Увидев огромный тяжелый магнитофон, Котасанов сказал, что, скорее всего, он мне не понадобится — у него был портативный магнитофон SONY.
И мы отправились на север, в сторону Петрозаводска, откуда предстояло добраться до Рабочеостровска, потом на теплоходе — до Соловков.
Признаться, мне было безразлично, где записывать кошачьи звуки. Но я почему-то не спросил, почему для своего исследования Валентин Сергеевич выбрал остров. Сам он так и не сказал, чем именно собирается там заниматься.
По дороге, в маленьком городишке Кемь, среди ржавых индустриальных развалин, мы заприметили небольшой магазин и остановились закупиться провизией. Котасонов спросил, какие продукты мне нужны и сам сходил в магазин, пока я сторожил машину.
Кирпичная стена с лозунгом «Слава труду!» была окрашена мягким розовым светом заходящего солнца. У входа в магазин развалился рыжий котяра, от вида которого становилось хорошо на душе, а о труде любого рода вспоминать не хотелось. Однако, когда Котасонов вышел, я предложил ненадолго задержаться. Может быть рыжий даст почесать за ушком и выдаст какие-то звуки?
Валентин Сергеевич убрал пакеты в багажник. Провизии было слишком много, и он пояснил, что она не только для нас, но и для Василия, который, по его словам, слишком сдал из-за возраста. Потом захлопнул багажник и сел за руль. «Ты еще не готов», — сказал он строго, и мы тронулись. Я его не понял, но постеснялся спросить. В любом случае, полевые наблюдения нужно начинать подготовленным, а я даже не начертил в тетради таблицу.
Ночь застала нас уже Рабочеостровске. Мы разложили сидения и заснули. Утром проснулись от настойчивого стука по стеклу. Котасонов слегка приоткрыл окно — утренний незнакомец в засаленной кепке склонился к щели, и, обдав нас сивушным запахом, произнес:
— Вы на паром опоздаете!
Котасонов сухо поблагодарил, а мужик попросил сигарету.
Машину мы оставили в укромном месте, где, по словам профессора, за ней присмотрят. И, прихватив спортивную сумку с портативным магнитофоном и пакеты с продуктами, поспешили к пристани.
Переправившись на остров, мы шли по залитой солнце дороге. Котасонов сказал, чтобы я не обольщался — ночи на Соловках холодные.
Мы дошли до старого бревенчатого дома. Нас встретила нестарая, но, как говорят на Украине, изробленная женщина — седая, с глубокими морщинами на красном обветренном лице. Я удивился, узнав, что Дарья когда-то училась в аспирантуре у Котасонова, а теперь сдает ему половину дома на время экспедиции, и выполняет некоторые поручения.
После жирной глазуньи, которую мы съели втроем, мне захотелось спать. И пока Валентин Сергеевич беседовали с Дарьей, я ушел в комнату, в которую меня определили, и прилег на кровать.
Сквозь дрему я слышал, как Дарья рассказывала про своего кота, черного пушистого метиса с янтарно-желтыми глазами:
— У него сейчас линька, так что он не очень разговорчивый. Но ночью, думаю, что-то передаст вам.
Потом речь пошла о Василии, и Дарья сокрушалась, что нынешнее лето может стать для старика последним.
Через пару часов я проснулся и вышел в общую комнату. Мы с профессором выпили кофе, взяли пакет с едой и сумку с магнитофоном, и вышли из дома.
Он сказал, что меня нужно подготовить, но времени на это нет. И что сегодня мне будет непросто, и многое из того, что я услышу, не впишется в мои представления. На всякий случай я уточнил:
— О кошках? — Валентин Сергеевич кивнул.
Мы шли по тропинке через заросли малины, потом поднялись по косогору. У вершины холма темнел небольшой провал, который оказался скитом. Подойдя к жилищу, мы остановились у входа. Котасонов постучал в темную маленькую дверцу, которая больше подходила для жилища гнома.
Внутри кто-то заворочался и закряхтел, дверь отворилась, и из нее, словно по частям, вышел старик. Он обнял профессора, выпрямился, оглядел меня и протянул руку:
— Василий Лукич.
Я тоже представился. Старик затащил в нору принесенную нами провизию и вышел. И повел нас дальше, по тропе, которая вскоре исчезла среди берез. Мы оказались на другой стороне горы, где среди деревьев стояли две скамьи, вырубленные из бревен. Крякнув, Василий сел, а мы расположились на другой скамье, напротив. На вид ему было не меньше восьмидесяти. Худой, с белыми длинными волосами и громогласный — из-за глухоты.
— Вы продолжаете переписку с Оксфордом? — спросил он Котасонова светским тоном.
— Полгода назад Сэр Истлейк прислал мне прекрасную книгу в кожаном переплете. Она о котах, произведенных в рыцари. Несколько глав надиктовал Томас, его кот.
От этого странного разговора мне стало смешно, и я непроизвольно фыркнул. Старик укоризненно посмотрел на меня:
— Немного терпения, молодой человек! На чем мы остановились в прошлый раз?
— 1916 год, — ответил Котасонов и нажал на кнопку записи.
— Сначала я поясню для Николая, что мой родитель служил денщиком у офицера Алексея Харитонова, а тот слышал кошек.
Однажды, узнав чрезвычайно важные вещи, он добился встречи с государем.
Николай II потребовал очного общения с котом. Харитонов не хотел навлечь гнев императора или повторить ужасную судьбу Григория Распутина. И тот же час привез кота в Зимний дворец.
Николай ожидал в Голубой комнате. Получив клетку с котом, он приказал всем выйти. Государь решил, что кот говорящий, но тот хранил молчание. И когда Николаю надоело ждать, он принялся читать французский роман.
И вдруг неожиданно получил послание, которое возникло в сознании помимо воли, но при этом не было собственной мыслью.
На следующий день государь-император выглядел подавленным. Кот поведал царю о скорой гибели, которой можно было бы избежать, если немедленно передать престол брату.
Утром государь отослал клетку с котом Харитонову, и никогда больше не звал его к себе. А через несколько дней фрейлины государыни заметили перемену— Николай II стал раздражительным и грубым. Он стал выезжать «на городскую охоту» и убивал всех кошек, которые попадались на пути. Свои «успехи» заносил в специальных блокнот.
И хвастался тысячами убитых кошек…
— Он думал, что, истребив несчастных кошек, избежит гибели, — пояснил Котасонов.
— Да, а дальше вы знаете… Солдаты, которые охраняли царя с семьей в подвале Ипатьевского дома, рассказывали, что перед расстрелом Николай умолял найти и доставить какого-то кота...
Потом мой отец вступил в Красную армию. И утверждал, что сообщения котов слышал и Троцкий. Именно по совету домашнего любимца по кличке Леон, он выбрал Стамбул после высылки из СССР, в 1929 году.
Однажды, когда Лев Давидович жил уже в Мексике, Леона пришлось оставить в доме возлюбленной — художницы Фриды Кало. Спустя пару дней на Троцкого было совершено покушение.
— Значит, кошки предупреждают о трагических происшествиях? — подал я голос.
— Не всех, и не всегда, — объяснил старик, — скорее, они оценивают ситуацию, и стараются не допустить ее ухудшения. Прежде всего, для себя. И поэтому диктуют ультиматумы людям, которые могут изменить ход событий.
—А как кошки понимают, что скоро произойдет что-то плохое? — спросил я.
— Этот вопрос как раз изучает Валентин Сергеевич и еще несколько десятков посвященных.
— Значит, кошки совсем не то, чем кажутся?
—Скорее, не все знают, кем они являются на самом деле. — ответил он и, помолчав, добавил, — я тоже до конца не постиг их.
— Биология может помочь в этом?
— Междисциплинарное исследование должно рассматривать кошек не как животных-симбиотов, а как отдельную цивилизацию, которая использует человечество в своих целях, — отозвался Котасонов. — Впрочем, порабощение может заметить не только посвященный, но и обычная пенсионерка, сердцем которой завладел ее Барсик.
— А каждый ли кот или кошка способен поработить человека?
— Нет. У них существует иерархия. Некоторые являются смотрящими и именно они диктуют нам, что делать. Конечно, не все люди могут оценить превосходство кошек. Коты и кошки прекрасно понимают это, и общаются с людьми в простой и категоричной форме. Старик кивнул и продолжил:
—Владимир Ульянов был поклонником кошек. Почти все его кошки были белыми с пятнами, а некоторые — рыжими. Но главным котом в его жизни стал гигантский черный кот Бегемот. Да, да, тот самый, описанный Михаилом Булгаковым.
В «Горках», где лечился Ильич в последние годы, Бегемота даже поставили на довольствие. Десятки бездомных котов, которые обитали поблизости, такой чести не удостоились. Повара изредка выносили им рыбью требуху и хвосты. А вот Бегемоту полагалось трехразовое питание, — глаза старика затуманились, и он замолчал.
— Не знал, что булгаковский Бегемот был списан с реального кота, — сказал я. Василий Лукич продолжил:
— Я видел его своими глазами! Мама моя, Клавдия Самсоновна, устроилась в санаторий кухаркой. И я днями напролет играл с котятами в парке. Но никогда не приближался к Бегемоту. Кот был непростым, с тяжелым взглядом.
Помню, как в укромном уголке, под липами, Ленин часто разговаривал с ним. Обстановка в стране была тяжелой. Кот приказывал покончить с Красным террором, из-за которого люди даже в городах ели кошек.
В Петрограде, например, извели почти всех.
Голод и мор волновали вождя пролетариата. Кота Ленин послушал, и в стране началась эпоха НЭПа. За это кот помог Ильичу со здоровьем, и в эти годы Ленин написал свои самые главные статьи, которые сильно выделялись на фоне графоманского потока прежних лет.
— Извините, — встрял я, — а Булгаков тоже был, из этих, кошатников?
— А как же, — оживился дед. — В Малом Лёвшинском переулке с ним жила знаменитая кошка Мука.
Помню, как-то Михаил Афанасьевич до самого декабря не мог выкупить из ломбарда пальто, а колбасные обрезки для кошек выносил всегда.
Внезапно старик поднялся на ноги.
— Ну мне, ребята пора. В прямом и метафизическом смыслах, — произнес он.
Котасонов суетливо вскочил и с нежностью посмотрел на Василия Лукича.
— Значит, все? — спросил он упавшим голосом.
— Да. Рыжий давеча так сказал, а он всегда знает, когда подходит время… Пора обратно, а то вам трудно будет спускаться в темноте.
Мы добрались до скита. Перед тем, как скрыться за дверью, старик поклонился. Мы молча попрощались и стали спускаться с горы.
Дома пахло блинами. После ужина я ушел в свою комнату. А профессор с хозяйкой имели долгий «разговор» с котом Борисом.
Рано утром Котасонов разбудил меня и сказал, что придется свернуть экспедицию и вернуться в Ленинград. Кот Борис рассказал о катаклизмах, которые произойдут в ближайшее время, и нам надо спешить, чтобы предупредить родных и близких.
Когда мы проезжали Петрозаводск, профессор сказал, чтобы я запасался всем самым необходимым. Кот предупредил, что многих людей ждет голод, и поэтому на все деньги надо купить сахар, крупу и подсолнечное масло. Я так и сделал, а еще позвонил родителям и бабушке, которые жили на Урале, и каким-то образом убедил их забрать деньги в Сберкассе и сделать запас одежды, мыла, а также консервов и прочей провизии. Благодаря этому они вполне сносно пережили несколько лет гайдаровских реформ. А вот большинство моих знакомых меня не послушали.
Котасонов вскоре уехал в Англию, чтобы изучать влияние кошек на генезис масонства, а потом перебрался в США, где написал популярную книгу о Ниггермэне, коте Говарда Лавкрафта.
Я вложил часть семейных накоплений в бизнес и преуспел. Время от времени езжу на Соловки, в старый бревенчатый дом.
Сейчас там живет дочь Дарьи с семьей. Их кот всегда жмется к ногам и часами сидит у меня на коленях, но никаких указаний мне не дает. Думаю, что пока я еще не готов.