Сережа
Сережа Ведерников как мальчик был очень красив. Тонкие, идеально правильные черты лица, серо-голубые глаза, слегка вьющиеся светлые волосы. Ходили слухи, что предком его был герой-партизан тысяча восемьсот двенадцатого года, друг и помощник того самого, Генерал-лейтенанта Дениса Васильевича Давыдова.
Может и верно, что героем был его пра-пра прадед, а вот, внук, что-то подкачал.
Трус был, одним словом, Сережа. А может, и не трус?
Это сейчас кругом невропатологи, психоаналитики, как капустный кочан размотают все твои проблемы и найдут ту самую, давно забытую ситуацию, из-за которой ты стал такой, какой есть.
А в то время, да еще в нашем городе ничего этого не было, а был мальчик Сережа, трус, или, еще что еще более обидное, Сережа – сыкло.
Странно был у него устроен организм. Стоило только показаться на горизонте какой - ни будь, пусть самой маленькой опасности, шпане с соседнего квартала, мелкой приблатненной шестерке с ржавым перочинным ножиком в руках, как штаны у Ведерникова, тот час темнели от мочи, да и вблизи, явно чувствовался, резкий ее запах.
Друзей у него не было, да и то сказать, кто же будет с таким дружить, с сыкуном- то?
Только я иногда перебрасывался с ним парой фраз, да и то, лишь оттого, что жил с ними на одной лестничной площадке.
Сейчас, когда я посидел и облысел уже настолько, что мне уступают место в трамвае, я понимаю, как же ему было трудно и одиноко, а в то время…
Однажды утром, когда я упорно долбил по клавишам своей «Дружбы», черного, залапанного пианино, заучивая бесконечные, осточертевшие гаммы, ко мне зашел Сережа с необычной просьбой: проводить его до «зеленого базара», к торговцам аквариумных рыбок.
Провести его напрямую, мимо свалки, через частные старые покосившиеся дома и бараки, в простонародье называемые «Шанхаем».
В Шанхае жили дети и внуки рабочих, приехавших в наш город, вслед за заводами, эвакуированными из Ленинграда. Ребят моего возраста, озлобленных и нервных, рано пристрастившихся к водке и табаку, шныряющих по всему Тракторозаводскому району, звали отчего-то землянцами.
Землянцев побаивались даже мужики.
То, что у Ведерникова был громадный, литров на двести аквариум, предмет тайной зависти и моей, и всех моих знакомых, я знал, но, то, что он сам покупал себе рыбок, это было для меня открытием.
«Шанхай»…
Теперь на месте его бараков, стоят светло-серые бетонные коробки девятиэтажных домов и безликие, заасфальтированные улицы пересекаются под идеально прямым углом, а чахлые дубки, каждые три-четыре года вымерзающие от уральских морозов, сгибаются под пропитанным бензином ветром и совсем не дают тени в жаркий полдень.
. А тогда, в тот жаркий летний вечер, Шанхай встретил нас прохладой высоченных тополей, сладковатым угаром кокса, лаем лохматых собак с репейными шарами на ушах. Через мелкую речушку, носившую, довольно глупое название «говнянка», был, переброшен старый мосток.
Взрослые, боялись по нему ходить: полуистлевшие доски, тревожно трещали даже под лапами крупной собаки, а ржавые длинные гвозди, злобно щерясь, торчали тут и там, среди трухлявых досок.
Но среди подростков, проскочить через мосток считалось что-то сродни прогулке по крышам без парапетов или нырянием в глубокий омут реки со скалистого обрыва, с закрытыми глазами. Шиком, одним словом.
Я с сомнением посмотрел на Сережу, но он только нахмурил брови и упрямо шагнул на мост.
То, что случилось потом, я пытаюсь забыть вот уже более пятидесяти лет.
Но, похоже напрасно.
Часто во сне я кричу, со слезами: «Нет, нет, не так, не туда!» Просыпаюсь в липком, как после жуткого запоя поту, а перед глазами, как наяву стоит все та же картина.
Вот, Сережа наступает ногой в желтом дерматиновом сандалии на первую, внешне прочную доску, делает второй шаг, третий…и тут…
Рыжая, полуистлевшая доска, с противным скрипом проваливается под его ногой, а противоположный ее конец, из которого торчит длинный и граненый, похоже, еще дореволюционный, кованный, ржавый гвоздь, словно ядро, выпущенное из катапульты, несется на встречу тонкой, по-детски прозрачной шее, и с отвратным, сухим шелестящим звуком, вспарывает ее до самых позвонков…
…Сережа умер почти сразу.
Длинные, по-юношески немного нескладные ноги его дернулись пару раз и вытянулись.
Кровь из изувеченного горла, удивительно яркая, не впитываясь в доски моста, стекала в воду. И уже там, среди бензинных, радужных разводов, среди склизких зеленовато-бурых водорослей, еще долго кружились, причудливо переплетаясь дымчато-розовые ее струи.
Одна рука Сергея, обхватившая изувеченную гвоздем шею, застыла в неловком сгибе, а другая, другая свободно упала вдоль тела, пальцами касаясь брюк из серого школьного сукна, совершенно сухих брюк…