Не выдержал бы даже железный Феликс
Внешность Павел изменил почти до неузнаваемости. Оставалась одна нерешаемая проблема — это голос, его изменить ему никак не удавалось, но он, как ему казалось, все же, нашел решение этой проблемы. Осталось всё это проверить. Встреча со связником должна состояться в Ялте, через два дня, в воскресенье.
До встречи оставалось полчаса. Павел ещё раз полюбовался на себя в зеркало. Одет он, так же как и тогда в Чернигове, на базаре. Менять туалет времени не было. К одежде он добавил соломенную шляпу, а к общему антуражу — темные очки, которые носят слепые, и большую трубку-люльку. Не надевая очков — в них можно было что-то видеть только на солнце, он вышел из гостиницы и неспешной походкой, слегка постукивая белой тростью, пошел по набережной Ялты. Время подходило к семи вечера. Солнце ещё светило вовсю, но дневная жара потихоньку стала спадать. Начиналась вечерняя благодатная пора для отдыхающих. Потихоньку заполнялись рестораны и летние кафе, но публика не торопилась пока приступать к вечерней трапезе. На набережной было не протолкнуться. На связь с Павлом должны были выходить люди, знающие его в лицо, и которых знал Павел, в основном его сокурсники, которых также как и Павла обкатывали в этом деле. Таково было условие для связи, чтобы не «заморачиваться» с паролями.
Благо, солнце светило со спины, и он в своих очках мог различать встречные лица. Постукивая палочкой по плитке набережной, он напряженно смотрел вперед. Ровно в семь, Павел не поверил своим глазам, ему показалось, что чувство реальности покидает его, и он наглухо покрывается каким-то звуконепроницаемым коконом. Очнувшись от наваждения, он увидел элегантного молодого красавца в белом костюме тройка, темной рубашке, широко расстегнутой на груди, и в белых штиблетах. Под руку его держала девушка под стать ему в широком белом платье, развевающемся на легком ветерке, шелковой воздушной косынке, повязанной вокруг шеи, и белых мягких туфлях на невысоком каблуке. Эти двое о чем-то непринужденно беседовали. Таня? Таня? Да, Таня, застучало в голове у Павла, это была она, спутать свою любимую жену он не мог ни с кем. Это была она! От неожиданного видения на мгновение он застыл на месте, а затем пошел, низко склонив голову. Прохожие расступались, давая дорогу слепому молодому украинцу с трубкой в зубах. Когда они поравнялись, связной Николай не обратил на Павла никакого внимания, да и Таня тоже. А Павел, постукивая тростью, как бы невзначай поддал ею прямо между ног самоуверенному наглецу. «Вы-вы-бачай-те п-па– анове», – заикаясь, пробубнил он, не оглянувшись на скорчившегося от боли и присевшего Николая, продолжая стучать по граниту тростью и удаляясь от них. Через пять или семь шагов он вдруг услышал за спиной: «Паша, это ты? Это ты, Паша!» Такого щемящего душу тревожного и в то же время радостного возгласа не выдержал бы даже железный Феликс. Едва сдерживая слёзы, он обернулся и снял эти «дурацкие» очки. А Таня бежала ему навстречу, не обращая внимания на столкновения со встречными прохожими. Павел бросил очки, трость, снял шляпу и тоже помчался навстречу Тане, не обращая внимания, что сбивает прохожих.
– Паша, Пашенька, я знала, что это ты, обнимая и целуя Павла, шептала Таня, не вытирая слез. – Я не узнала, я почувствовала тебя, мой родной, мой единственный.
– Да, это я, родная, прости меня, «дурака», я больше так делать не буду, – также шепотом отвечал Павел, неистово целуя любимую. Теперь и счастье от встречи с любимой женой переполняло Павла, и одновременно чувство стыда и позора за весь этот разыгранный спектакль. А в какую «дурацкую» ситуацию он и сам попал?! О какой уж тут конспирации могла идти речь? Павел прекрасно понимал, что своей выходкой он проваливает не только себя и связника, который ещё и невинно пострадал, но и всю операцию. Но как стыдно перед Таней… И что теперь? «Пусть теперь меня судят, – думал про себя Павел, – но хоть несколько часов я проведу с Таней». А Таня, вдруг отшатнувшись от Павла, еще всхлипывая, обернулась на согнутую фигуру Николая, потом посмотрела на растерянного Павла и стала хохотать. Смеялась она от души, показывая рукой попеременно то на одного, то на другого. Она подняла шляпу и стала хохотать ещё больше.
Москва. Лубянка.
– Ну и что вы по поводу этого всего думаете, Альбатрос? – Бахметьев задал вопрос Сергееву. – Он ведь ваш подопечный.
«А ваш родственник», – чуть не сорвалось с языка полковника, но вслух это высказать значило бы поплатиться карьерой.
– Товарищ генерал, давайте объективно оценим обстановку. Разрешите высказаться?
– Валяйте, полковник, только если будете выгораживать Амиго, пеняйте на себя.
– Чернышёв наш молодой сотрудник, очень способный и совершенно неопытный —согласны, товарищ генерал?
– Ну, я так и знал, что он у тебя на особом счету. В любимчиках ходит, разве не так?
– Так точно, но он без году неделя как получил погоны, а мы его на ответственное задание без прикрытия и поддержки в критической ситуации. На такое задание мы посылаем более опытных сотрудников и не одних. Вы тоже должны с этим согласиться.
– Да на какое «такое», полковник? Его задача — вжиться в обстановку и пустить корни на «земле», а не устраивать маскарады на публике.
– Объективности ради смею опять возразить. Именно это он и делал со всей ответственностью: ушел от слежки, закрепился на «земле», что ни говори, а проявил смекалку и инициативу. Вокруг него ни одного чужого не обнаружено, но самое главное — он вошел в роль украинца, такого «щирого» хохла — националиста, досконально выучив язык и все их повадки.
– А теперь что? Что теперь будем делать с этим вундеркиндом? Если убедите меня аргументировано, останетесь полковником, а он — в конторе.
– Товарищ генерал, я никого не оправдываю, но, опять же, Амиго очень способный сотрудник. Оцените, ведь это он заподозрил двойного агента в Киеве, а значит, у него есть чутье. Он же обнаружил маячок и пустил наблюдение по ложному следу, а сам, сделав ход конем, оказался в Крыму, значит, он находчивый и изобретательный.
– А провокация на базаре в Чернигове — это тоже его изобретение или ваше?
– И моё, и не моё. В становлении его как националиста есть, конечно, моя доля участия, но главное — это я ему посоветовал не бояться импровизировать, а он принял это как руководство к действию.
– Так, дальнейшее его выгораживание куратором приведет к тому, что его не порицать, а награждать надо, а полковник? – уже более примирительно проговорил генерал. – Ладно, я могу понять, что в Чернигове он импровизировал, проверяя себя, а в Ялте-то что? Связник до сих пор ходит, извини меня, с синей мошонкой.
– А в Ялте он также импровизировал, проверяя и себя, и связника. Это был экзамен, как объяснил мне сам Амиго. Прошу простить меня, товарищ генерал, но это наша общая вина…
– Да-а? – удивился генерал.– Меня в подельники определил полковник. Ловко!
– Ну а как же, товарищ, генерал. Мы с вами вместе проявили слабость и разрешили встречу Павла и вашей племянницы. Не знаю как вы, а я за собой грех числю.
– Вот это здорово, теперь и меня до полковника опустить надо! Ловко вы умеете плести интриги, Виталий Викторович, пользуясь моей любовью к племяннице, – уже совсем примирительно проговорил Бахметьев.
– Вы просили честно, Степан Васильевич, и вот что я вам скажу: на месте Павла я поступил бы также, будь я помоложе и будь у меня такая жена красавица.
– Так, ну довольно лирики. Как вы считаете, полковник, операцию можно продолжать?
– Так точно, товарищ генерал! Только пусть молодые насладятся выпавшим на них счастьем. Две недели у них есть.
– Вы говорите, что в Крыму Амиго стал пускать корни, а вокруг него «чисто»?
– Именно так. Наши американские коллеги пока себя ещё никак не проявили, но «спящих» там хватает под видом негосударственных организаций.
– Напомните мне, а сколько там наших организаций?
– Три, Степан Васильевич, в одной из них, по плану операции «Клык», будут работать молодожены.
– Хорошо, об этом мы поговорим отдельно. Но я вас предупреждаю, Виталий Викторович, чтобы больше таких фортелей не было. Я не против импровизации, сам неоднократно импровизировал, когда не видел другого выхода, но импровизировать на встрече со связником, да ещё так!? Такие импровизации здесь не только излишни, но и опасны. Павел импровизировал, но связник об этом даже не догадывался. Это и хорошо и одновременно плохо, что Таня его узнала. Хорошо потому, что связник сразу всё понял, но в другой, реальной обстановке, из них мог кто-нибудь погибнуть, а то и оба: либо связник пристрелил бы Павла, либо наоборот, а могли и оба быть арестованы службой безопасности той страны, в которой они работали. Инструкция в таких делах превыше всего, вам ли этого не знать. Наказывать его пока не буду, но внушение и выговор ему передайте, а заодно примите выговор в свой адрес. Ещё одна такая импровизация при встрече со связником, не дай Бог, и вы оба поедете в Сибирь снег убирать. И генерал погрозил пальцем полковнику Сергееву.
– Надеюсь, не будет, Степан Васильевич, теперь за ним есть кому присмотреть. А внушение сделаю и выговор от вас передам.