Я знал её смех. Знал, почему она любила гвоздики и не могла терпеть драмы, умел различать в её тоне правду и ложь, знал, как хорошо она умеет кружиться на льду катка, хотя она совсем не училась фигурному катанию. Видел, как взволнованно она хваталась за подлокотники во время постановок и слышал, как громко она старалась попадать в ноты со смазливым парнем на неизвестной сцене, в неизвестной мне песне. Знал, как тщательно она следила за положением приборов на столе, чувствовал каждое соприкосновение наших кончиков пальцев. Рассматривал её ресницы, которые она всегда сдувала, загадывая неизвестное мне желание.
Но я не знал, почему она начала курить. Не слышал содроганий её голоса или тремора рук, не умел смотреть в её глаза и не мог перестать держать её руку, даже когда видел на пути столб. У меня не было денег на то пушистое и, казалось бы, забавное платье, которое по каким-то причинам зацепило её внимание. Но, что самое главное, у меня не было сердца, чтобы её любить не только руками.
Мой нос закололо от ощущения в воздухе дыма. Сигаретного дыма.
На улице было темновато: фонари ещё не горели, а небо было будто в синих-синих чернилах. Звёзды и луна, облака и сама пустота: всё было в сплошной синеве. Голова будто тяжелела с каждой секундой моих жалких попыток её поднять с подушки. Ответа не последовало, или же я просто его не помню. Она никогда не приходила настолько рано. Ладно, я всё еще не знал, насколько ранним было это "рано". Но я точно впервые видел настолько синее утро.
Продрав свои глаза, я тупо запялил в её спину. Гладкую и бледную, я будто мог легко снять эту кожу, прощупать сквозь неё каждую косточку и помассировать её плоть. Она сидела на краю кровати, держа в правой руке маленькую звёздочку. Ан нет, то была сигарета. Одна из её бедных жертв и сожалений. Темные локоны её волос казались мне дымом, долго тянущимся и никогда полностью не уходящим. Она вся была как дым: удивительно сера́ и протекабельна сквозь пальцы. Мои глаза будто потемнели, заметив знакомую книжонку, лежащую рядом с её рубашкой. Я ненавидел всё, что она когда-либо читала. Не доверял её начитанности и всё отдал, лишь бы эта глупая история никогда более не оказывалась под её взглядом. Но, даже зная всё это, она продолжала. Продолжала мне назло.
Голова стала легче, а глаза уже ловче крутились в черепе. Но всё было синим. Дотошно синим, без иных окрасов. Я уже и не помнил, какого цвета её глаза. И было грустно то, как часто меня навещала нужда напомнить о таких, казалось бы, явных вещах. Но я не стану просить её показать мне свои глаза. Или вообще подавать признаки жизни. Пусть она посидит ещё чуть-чуть, в тишине и с сигаретой. Нечасто её можно видеть настолько... по-настоящему молчаливой.
Под плавящим мозги солнцем, я приплёлся к ней, тяжело дыша и улыбаясь ртом как собака. Выдохшаяся собака, которая всё ещё умудрялась приносить мяч, ведь играют с ней нечасто, поэтому от прогулки важно взять максимум. Она удручённо вздохнула, глядя на моё измотанное выражение лица. Бежать через всю улицу до дома было странным решением. Она ведь предупреждала.
Мы сидели в тени, ноги я свесил в фонтан. Она говорила, что обойдётся мороженым. Ну, всем, что я мог сделать, было пожать плечами и устремить взгляд в пустоту горизонта. Даже воздух начал таять – люди смывались в одно целое, в большую сколопендру, которая лениво улеглась между арками и у священных прилавков с прохлаждающими водой и мороженым. Мне казалось, что я уже и сам скоро слягу от такого пекла. Так что, чтобы лишний раз не напоминать о своей морской болезни, я зафиксировал взгляд на ней. Она тихо тупила в увязавшуюся за нами вывеску, я видел её ещё около дома, магазина и парковки... Да, эта злощадная бумажка точно нас преследовала.
Её сосредоточенная физиономия была самым чётким из вещей. Потому что была ближе и физически и чувственно. Было что-то в её измученном жарой лице особенное, цепкое на взгляд. Я рассматривал её острые брови, в данный момент впивающиеся в её лоб, смотрел за вкраплениями на осветлённых солнцем янтарных(обыкновенно карих) зрачках. А вот острый подбородок был теперь непривычно поджат, видимо, настолько текст был нечитаемым.
Не могу сказать, что меня могли успокоить её руки в моих волосах, но я явно не хотел пока от них уклоняться. Пока. Это значит, что я достаточно горд, чтобы отстраниться от её тепла. Но даже спустя, кажется, медленейший час в моей жизни, я не хотел её отпускать. Хоть она и ушла ещё сорок минут назад, хоть она и молчит, хоть она и рыдает внутри. Мне было плохо, мне было страшно, но ещё мне было тепло. Я любил за ней наблюдать. А вот говорить никто из нас не любил. Пусть мы из-за этого страдали. Зато нам так легче.