Вячеслав Смоленко:
"Начало Страстной недели (седмицы). Это неделя становления нашего духа, нашей воли, нашей веры.
В ваших благодарных комментариях нашему президенту, Юре Коту и мне (низкий вам поклон) я всё же уловил непонимание главного, сути, смысла нашего вождя.
Мы все созданы Господом. Мы не Ангелы и неидеальны, мы даже грешим (каюсь), но самое главное, самое важное в нас самих, в нашем вожде — это душа.
Христианский философ Тертуллиан сказал, что каждая душа по рождению христианка. Так вот величие нашего вождя не в его уме и опыте, не в терпении и усердии, не в трудолюбии и смелости, а в ДУШЕ и ВЕРЕ.
Все мы болели, и даже некоторые сильно, и даже смертельно. У некоторых, как у меня, всё тело в ранах. Но, попадая в госпиталь в беспомощном состоянии, видишь, как весь наш цветной и многообразный мир сразу становится чёрно-белым.
Все люди-врачи делятся на чёрных и белых. Белые - это Ангелы, спустившиеся с небес, которые чувствуют твою боль и сопереживают. И раны твои затягиваются, заживают. А чёрные - это некоторые медсёстры и врачи, у которых атрофировалась душа, и они не чувствуют чужую боль, они даже раздражаются, что ты ещё живой. Вот помер бы, и мороки не было.
Так вот, дорогие мои и Юрины читатели, я обращаюсь к Вам (всегда прошу вас научиться видеть главное).
Главное, что у ВЛАДИМИРА ВЛАДИМИРОВИЧА ПУТИНА ЖИВАЯ ДУША И ВЕРА. ЧТО ОН ЧУВСТВУЕТ И СОПЕРЕЖИВАЕТ ЧУЖОЙ БОЛИ. Он остался домашним врачом, а не превратился в патологоанатома. Политика не уничтожила в нём душу-христианку!
«В нашем обществе легче обнажиться физически, чем психически или духовно, легче делиться телом, чем мечтами, надеждами, страхами и стремлениями, поскольку они считаются более личностными, чем тело, а значит, поделившись ими, мы становимся беззащитными» - написал психолог Ролло Мэй.
Я, как верующий православный христианин, эту Страстную неделю посвящу Душе, Вере, Богу.
Мы вернёмся к нашему прежнему общению после Пасхи.
Храни нас всех Господь!
И дай нам Бог Победы над врагами!
И сегодня мой вам добрый сюрприз.
Таким вы меня не видели и не знали… честно говоря, мало кто меня таким знает.
"Год за годом на моих глазах мир выхолащивается, становится не проще, а примитивней. Люди всё больше самоизолируются, сжигая мосты обратных связей.
Мы, становясь нищими душой, одновременно становимся маленькими сгорающими свечками, постепенно затухаем и как бы исчезаем без следа…"
У Марины Цветаевой есть фраза:
«Любить человека - значит видеть его таким, каким его задумал Бог и не осуществили родители».
Думая об этом, у меня в воображении из потаенных уголков моей памяти на экране моего воображения идёт фильм о великой тайне «флирта двух рыбок» - о платоническом 13-летнем романе в письмах Марины Цветаевой и Бориса Пастернака.
Мне стало мечтаться, что Андрон Кончаловский мог бы пригласить Тарантино и снять лучший фильм о Боге, о Любви и Смерти… Из всех, кто ещё жив, именно Андрон Кончаловский с такой тонкой настройкой души. Для него кино - это как музыка Моцарта, рождающаяся виолончель, созданной руками Страдивари - Гварнери.
А сценарий для этого фильма уже написала жизнь…
Тарантино с юношества зачитывался Пастернаком, и он для него как духовный учитель.
Платонический роман Марины Цветаевой и Бориса Пастернака, а вернее, флирт двух рыбок, родился не воочию, а в переписке. Они на никому не ведомом языке, с никому не доступными, космическими возможностями создавали, строили своё сказочное фантазийное царство, где архитектором и царицей была Марина Цветаева, а Борис Пастернак был божеством в храме, построенном Цветаевой.
В переписке их роман родился, наполнялся жизненной энергией. В переписке их роман и умер, потух, растаял во Вселенной.
Внутри флирта погасло лучезарное солнышко энергии эмоций, чувств и фантазий…
«Моему брату в пятом времени года, шестом чувстве и четвертом измерении, и в седьмом небе».
Так Цветаева обращается к Пастернаку.
Тут же из уголков моей памяти всплыли стихи Евгения Евтушенко :
"Людей неинтересных в мире нет. Их судьбы — как истории планет. У каждой все особое, своё, и нет планет, похожих на неё".
Марина Цветаева и Борис Пастернак в этой переписке из 100 писем раскрывали душу своих мечтаний и желаний, своих чувств и надежд, своих болей и забот.
Для Марины Цветаевой, живущей в своей раковинке на необитаемом островке, на чужбине, в Берлине, этот роман был отдушиной для сердца и цветением души с фантазиями романтики в Эдеме. И она щедро и бескорыстно делилась этим богатством, через творчество с нами.
Для Бориса Пастернака это была подзарядка батарейки его жизненной энергии от женщины - царицы чувств :
«Рас-стояние: вёрсты, мили…
Нас рас-ставили, рас-садили,
Чтобы тихо себя вели
По двум разным концам земли.
Рас-стояние: вёрсты, дали…
Нас расклеили, распаяли,
В две руки развели, распяв,
И не знали, что это − сплав
Вдохновений и сухожилий…
Не рассо́рили − рассори́ли,
Расслоили…
Стена да ров.
Расселили нас, как орлов-
Заговорщиков: вёрсты, дали…
Не расстроили − растеряли.
По трущобам земных широт
Рассовали нас, как сирот.
Который уж, ну который − март?!
Разбили нас − как колоду карт!»
24 марта 1925 г.
Вначале в письмах Марина Цветаева обращается к Борису Пастернаку даже как-то с дистанции, на «Вы» и по фамилии «Пастернак». Но с годами «Вы» перемешиваются с «ты» и иногда даже по имени «Борис», и уже под конец она называет его на «ты» - «Боренькой». Цветаева ни к кому не обращалась на «ты», даже к мужу Сергею Эфрону обращалась на «Вы». На «ты» она обращалась только к Пастернаку. Для неё обратиться на «ты» было своего рода признанием в любви (вот как одновременно просто и неимоверно сложно).
Высшую точку чувств в этом эфирном, квантовом флирте двух рыбок Марина Цветаева описала такими строками :
«С Борисом Пастернаком мне не жить, но сына от него я хочу, чтобы он в нём через меня жил. Если это не сбудется, не сбылась моя жизнь, замысел её...»
Ничто не вечно под Луной…
Чаша Святого Грааля, наполненная жизненной энергией Вселенной, растрескалась, а залечить трещины золотой нитью уже не было сил и желания. А через эти трещины утекала чувственная энергия Марины Цветаевой, которую она бескорыстно и безмерно отдавала Пастернаку. Она была для Пастернака космическим солнечным ветром, раздувающим паруса чувств и творчества.
И вот этот флирт двух рыбок, длящийся 13 лет, как свет Звезды во Вселенной, сначала стал затухать, гаснуть и, наконец, «заболел, заразился неизлечимой болезнью клятвопреступления». Это произошло тогда, когда Пастернак развёлся с женой Евгенией Лурье и женился на Зинаиде Нейгауз.
О новой любви Пастернака Марина Цветаева знала прежде, но развод и последовавшая за ним женитьба вызвали не только ее ревность, но и отравили, испачкали сказочную картину, вышитую тончайшими нитями на пастельно розовом полотне. В феврале в письме к своей знакомой Раисе Ломоносовой (у Марины Цветаевой не было подруг) Марина Цветаева делится сокровенным :
«С Борисом у нас уже восемь лет тайный уговор: дожить друг до друга… Поймите меня правильно: я, зная себя, наверное, от своих к Борису бы не ушла, но если бы ушла – то только к нему».
Цветаева, царица поэзии, сочла Пастернака предателем, клятвопреступником.
Он предал их сказочный, фантастический мир, который был только у них двоих, ведь они, оба величайшие поэты, общались друг с другом на никому не ведомом эфирном, квантовом языке рыбок, птиц колибри, бабочек…
«Одиноко брожу по земле, Никому не желанен, не мил… В целом мире не встретился мне, Кто бы горе мое разделил.
Если б в слезы кровавые вновь Мог я все свое горе излить, Я бы выплакал всю свою кровь, Чтоб с людьми ничего не делить».
Марина Цветаева
А окончательно флирт двух рыбок умер после их «невстречи» в 1935 году в Париже. Их сердца уже не бились в унисон.
Раздражённая безволием и бессердечностью Пастернака, царица поэзии Цветаева пишет такие строки :
«Вчера еще в глаза глядел, А нынче − все косится в сторону! Вчера еще до птиц сидел, − Все жаворонки нынче − вороны!
Я глупая, а ты умен,
Живой, а я остолбенелая.
О вопль женщин всех времен:
«Мой милый, что тебе я сделала?!»
И слезы ей − вода, и кровь −
Вода, − в крови, в слезах умылася!
Не мать, а мачеха − Любовь:
Не ждите ни суда, ни милости.
Увозят милых корабли,
Уводит их дорога белая…
И стон стоит вдоль всей земли:
«Мой милый, что тебе я сделала?»
Вчера еще − в ногах лежал!
Равнял с Китайскою державою!
Враз обе рученьки разжал, −
Жизнь выпала − копейкой ржавою!
Детоубийцей на суду
Стою − немилая, несмелая.
Я и в аду тебе скажу:
«Мой милый, что тебе я сделала?»
Спрошу я стул, спрошу кровать:
«За что, за что терплю и бедствую?»
«Отцеловал − колесовать:
Другую целовать», − ответствуют.
Жить приучил в самом огне,
Сам бросил − в степь заледенелую!
Вот что ты, милый, сделал мне!
Мой милый, что тебе − я сделала?
Все ведаю − не прекословь!
Вновь зрячая − уж не любовница!
Где отступается Любовь,
Там подступает Смерть-садовница.
Само − что дерево трясти! −
В срок яблоко спадает спелое…
− За все, за все меня прости,
Мой милый, − что тебе я сделала!»
Цветаева поняла, что иссяк источник жизненной энергии, которой она так щедро и безмерно делилась с миром через Пастернака. Умер, растворился, исчез тот сказочный, фантазийный мир их царства, в котором она строила свои дворцы и храмы любви и добра…
«Пересмотрите все мое добро,
Скажите − или я ослепла?
Где золото мое? Где серебро?
В моей руке − лишь горстка пепла!
И это всё, что лестью и мольбой
Я выпросила у счастливых.
И это всё, что я возьму с собой
В край целований молчаливых».
Но без энергии Цветаевой потухла и свеча Пастернака. Он ещё не понимал и не осознавал, что отключил себя от мироздания Вселенной, что перестал быть небожителем в царстве Цветаевой. Он продолжал существовать на внутренней батарейке, уже лишённой подзарядки. Ещё его движение продолжалось по инерции с горки вниз:
«Как будто бы железом,
Обмокнутым в сурьму,
Тебя вели нарезом
По сердцу моему.
И в нем навек засело
Смиренье этих черт,
И оттого нет дела,
Что свет жестокосерд.
И оттого двоится
Вся эта ночь в снегу,
И провести границы
Меж нас я не могу.
Но кто мы и откуда,
Когда от всех тех лет
Остались пересуды,
А нас на свете нет».
И вновь, уже под титры окончания истории, на экране, из глубинных уголков моей памяти…
«Лгут зеркала, — какой же я старик!
Я молодость твою делю с тобою.
Но если дни избороздят твои лик,
Я буду знать, что побежден судьбою.
Как в зеркало, глядясь в твои черты,
Я самому себе кажусь моложе.
Мне молодое сердце даришь ты,
И я тебе свое вручаю тоже.
Старайся же себя оберегать —
Не для себя: хранишь ты сердце друга.
А я готов, как любящая мать,
Беречь твое от горя и недуга.
Одна судьба у наших двух сердец:
Замрет мое — и твоему конец!»
Вильям Шекспир
И да простят меня читатели, я на правах автора впишу и свои строки. Боже упаси, я не поэт, а технарь-ракетчик, геолог-нефтехимик, поэтому заранее оправдываюсь.
Прости меня!
Мой самый лучший друг.
Я твоего не оправдал доверья.
К твоей сердечной боли,
Оказался глух.
Твой дар любви я подвергал сомненьям…
Прости меня!
За каждую слезинку с твоих глаз,
Пролитую бессонными ночами.
За то что я,
Твоей любви алмаз,
Испачкал грязными руками.
Прости меня !
Я смерти рад.
Она моё спасенье.
Побег с тюрьмы
Пожизненного заключенья,
В которую я сам себя и заточил.
Прости меня!
Хотя прощенья я не заслужил…
В.С.
Берегите свою Душу!
Берегите свою Веру!
Берегите своих близких!
Берегите свою Свечу!
«Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме.
Метель лепила на стекле
Кружки и стрелы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
На озаренный потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.
И падали два башмачка
Со стуком на пол.
И воск слезами с ночника
На платье капал.
И все терялось в снежной мгле
Седой и белой.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
На свечку дуло из угла,
И жар соблазна
Вздымал, как ангел, два крыла
Крестообразно.
Мело весь месяц в феврале,
И то и дело
Свеча горела на столе,
Свеча горела».
Борис Пастернак