Российская внутренняя и внешняя политика на уровне риторики строится вокруг идеи русского консерватизма. В действительности же мы больше копируем неоконсерваторов Соединенных Штатов, а это совсем другой подход. В итоге мы рискуем оказаться кривым отражением того, что так громогласно осуждаем.
АМЕРИКАНСКИЕ ТРАДИЦИИ
Первый всенародно выбранный президент США Джордж Вашингтон в своем знаменитом Прощальном послании 1796 г. достаточно однозначно определил пожелания в отношении внешней политики Республики: развитие торговых отношений с иностранными государствами при минимально возможных политических связях. Его преемники следовали той же линии. В частности, Томас Джефферсон в своей первой инаугурационной речи 4 марта 1801 г. в качестве планов на президентский срок указывал: "мир, торговля и честные доброжелательные отношения со всеми странами без вступления в альянс с кем-либо из них". Словом, ключом к традиции для них тогда было невмешательство в дела других стран, и это военно-политическое самоустранение вплоть до начала прошлого века никогда не было исключительно тактическим решением.
Так называемый изоляционизм вытекал из представления, что государственная власть, возникшая в Новое время, не имеет собственной онтологии. Государство есть не более чем удобный политический союз, призванный обеспечить гражданам возможность самостоятельного развития в рамках институтов, которые будут спонтанно складываться и развиваться благодаря желанию самих же граждан. А значит, у государства не может быть никаких дел за пределами собственных границ, оно не может действовать от имени "американского народа", защищая за океаном демократию, права человека или что-либо еще на средства налогоплательщиков.
Война Севера и Юга, а впоследствии и Первая мировая оказались той ценой, которую американскому обществу пришлось заплатить за стремление власти порвать с этой традицией в интересах номенклатуры и крупного капитала. Страна, по идейным соображениям фактически не имевшая постоянной армии до начала XX века, быстро перестроилась, взяв на вооружение весь опыт, выработанный европейскими национальными государствами.
Участие США в Первой мировой войне вовсе не было широко поддержано населением, все еще воспитанным в духе автаркии. Однако нарратив отныне выстраивался в одностороннем порядке – сверху вниз, в форме пропаганды, – а всякая оппозиция подавлялась мерами по ограничению свободы слова. Кроме того, многие интеллектуалы попросту оказались на службе этого незамысловатого дискурса, обнаружив в государстве удобного работодателя. Рэндольф Борн, один из активных противников участия США в европейских конфликтах, писал по этому поводу: "Влияние войны на класс интеллектуалов уже очевидно… они набрасываются на всякого, кто еще позволяет себе рассуждать".
Вскоре милитаризация, осуществленная Вильсоном под предлогом защиты демократии, будет дополнена установлением контроля над рынком в рамках "Нового курса" Рузвельта. Совокупность этих революционных изменений, означавших гибель традиционного американского общества, и породит первую по-настоящему консервативную реакцию группы интеллектуалов, которых впоследствии будут называть "Старыми правыми". Именно тогда образ утраченного прошлого сложится в их сознании целиком: это Америка Джефферсона, где "постоянные армии и особые монополии, как и фиктивное богатство на бумаге, были неизвестны, а государство было ограничено – ограничено, по сути, пассивной функцией беспристрастного арбитра и защитника сложившегося социального порядка, а кроме того – неписаной, но нерушимой Конституцией".
Для "Старых правых" наиболее очевидным поворотом не туда стала именно политика экспансии, осуществляемая "при отсутствии видимой угрозы американской национальной безопасности". Урок, который вынесли для себя американские консерваторы сто лет назад состоит в том, что экспансия государства – это всегда дорога в одном направлении, поскольку с каждым новым ее витком в ней заинтересовано все большее число социальных паразитов.
Нам на будущее следует взять это на заметку. В Российской империи главными выгодоприобретателями в Первую мировую оказались не последний православный император, не формирующиеся партии, не офицеры, не купцы и промышленники, и уж тем более не крестьяне. Главными бенефициарами стали большевики.
ЭКСПАНСИЯ И ВНЕШНИЙ ВРАГ
В конце 1930-х годов вновь зашла речь о необходимости вмешательства США в судьбу Европы, а значит, и о дальнейшем укреплении контроля государства над жизнью граждан. Население было не в восторге: в 1939 г. был образован Национальный легион американских матерей, в течение первой недели существования которого в его ряды вступили десять тысяч женщин в одной только Калифорнии. Уже в начале октября того же года от имени организации в Конгресс была направлена петиция против использования американских войск в Европе за подписью одного миллиона женщин.
Даже внутри государственного аппарата не существовало единого мнения по вопросу активной внешней политики. Одним из наиболее известных и последовательных изоляционистов в высших эшелонах власти был сенатор-республиканец Роберт Тафт, который сперва выступал против участия США в военных действиях, а впоследствии стал самым активным критиком вступления в военные и экономические альянсы, направленные против Советского Союза. На слушаниях по вопросам экономической и военной помощи Европе он предостерегал, что "выделение американских долларов на бездумные программы, которое дает основание обвинять нас в попытке установить контроль над чужой страной… скорее поспособствует воцарению коммунизма, чем воспрепятствует ему". В июле 1948 г. Тафт прямо заявил в Сенате, что НАТО будет провоцировать войны в мире, а не предупреждать их.
Тафт и другие носители традиционных взглядов прекрасно понимали, что НАТО "создавалось ради обеспечения политической и психологической поддержки продолжения политического противостояния в рамках холодной войны… настоящей боязни массивного советского вторжения не было". Профессор Генри Стюарт Хьюз, служивший аналитиком в Управлении стратегических служб, вспоминал, что перспектива обострения отношений с Советским Союзом не встречала понимания у многих его коллег, не имевших, однако, возможности артикулировать свою позицию в силу характера их работы. Тем не менее они старались повлиять на ситуацию изнутри: "Мы верили, что можно найти промежуточный путь между вооруженным противостоянием и сердечной близостью".
Поиск внешнего врага, способного принимать самые разные формы, был продиктован потребностью в выстраивании идеологической рамки, позволявшей в любой ситуации инициировать охоту на ведьм против внутренней оппозиции: "Даже тихонько выразиться сегодня в том духе, что, возможно, не каждый русский – каннибал, значит подвергнуть себя угрозе лишения свободы за подрывную деятельность".
В перспективе такой духовной войны позиция тех, кто считал возможным обеспечить мирное сосуществование с СССР дипломатическими средствами, подвергалась все более интенсивной критике – признать за коммунистами способность к разумному взаимодействию означало встать на сторону Антихриста. Нарастание градуса истерии сознательно провоцировалось администрацией президента, задача которой состояла не столько в отражении гипотетической коммунистической угрозы, сколько в борьбе с политическими конкурентами – например, с изоляционистом Генри Уоллесом.
Таким образом, когда такие авторы, как Ирвинг Кристол или Уильям Бакли-младший, с именами которых связывают рождение неоконсерватизма, начали свой крестовый поход против Советов, они лишь следовали дорогой, протоптанной задолго до них людьми без какого-либо ясного идейного содержания. Оказалось, нет ничего сложного в том, чтобы быть консерватором – достаточно лишь сконструировать образ врага и использовать государственный аппарат для финансирования борьбы с ним.
Настоящие же консерваторы, изоляционисты и сторонники рынка, оказались "прекрасными неудачниками", слишком искренними в своей вере в идеалы старой Америки, чтобы эффективно противостоять чужой погоне за властью и ресурсами. Но это не означает, что они не были правы.
Более того, этот настоящий консерватизм в США жив и сегодня, преимущественно в журналах и аналитических центрах, называющих свой взгляд на вещи палеоконсерватизмом. А самое главное – он жив и в сознании значительного числа американцев.
КОНСЕРВАТИЗМ КАК ПРЕИМУЩЕСТВО
Выводы для русского консерватизма вполне очевидны. Прежде всего необходимо избавиться от пьянящего чувства собственного превосходства. Американцам, верившим в избранность своего "града на холме", это чувство нисколько не помогло. Кроме того, мы должны перестать делать вид, будто в "недружественных странах" не существует радикальной оппозиции к прогрессивной повестке. Если мы предпочитаем не замечать наших союзников, значит, дело не в принципах, которые мы декларируем, а в примитивном стремлении к господству.
Недостаточно из тактических соображений признавать относительную правоту альтернативного кандидата в президенты США – тем более что она и впрямь относительна. Мягкая сила, не связанная напрямую с государственными институциями, – эффективный инструмент не только в руках Сороса, хотя, к сожалению, именно благодаря ему мы с нею познакомились. Прежде всего необходимо способствовать налаживанию контактов и создавать условия для постоянного и тесного взаимодействия негосударственных структур: аналитических центров, издательств и журналов, частных фондов, научных, образовательных и религиозных организаций, молодежных объединений консервативного толка. Только в рамках подобного рода сети может формироваться единая повестка транснационального реакционного авангарда.
Роль отверженного обеспечила России репутацию, которая играет нам на руку, – многие западные консерваторы с сердечным трепетом и надеждой смотрят в нашу сторону. Наши заокеанские поклонники, к сожалению, окажутся разочарованы, когда столкнутся с реальностью и обнаружат вместо цветущей сложности общественной жизни московитян бесконечные вариации на тему комсомола. Чем именно мы похвастаемся помимо борьбы с гендерной флюидностью, которую ведут сегодня и многие американские штаты? Найдут ли американские правые у нас свободные от политического давления университеты? Убедятся ли в реальности свободы слова? Ответ на эти вопросы один, и он неутешителен.
Внешнеполитические успехи могут лишь следовать за победами на внутреннем фронте, где основную угрозу представляют вовсе не кровожадные либералы, а вполне лояльные режиму и поднаторевшие в мимикрии функционеры, заинтересованные в сохранении статус-кво и продолжении телеспектакля на заданную тему. Лауреат Нобелевской премии мира 1933 г. Норман Эйнджелл писал: "Борьба за идеалы более не может вестись в форме противостояния между государствами, так как вопросы морали проводят границы внутри самих государств и пересекают границы политические… нравственные и духовные битвы современного мира ведутся между гражданами одного и того же государства, незримо для себя вступающими в союзы с подобными им группами в других государствах, а не между конкурирующими политическими режимами".
Цивилизационная война, о которой так много говорят российские политики, действительно идет, однако линии соприкосновения в ней проходят вовсе не по линиям государственных границ.
Одним неоконам всегда нужны другие, и в качестве не формальных союзников, а наоборот – непримиримых врагов, так как в условиях перманентного полувоенного положения любые претензии к государству могут быть объявлены изменой. Поэтому если сегодня мы слышим от кого-то о "крепкой руке" и необходимости агрессивной внешней политики, можно не сомневаться – это и есть нарратив, ведущий к тому, чтобы Россия плясала под дудку американского ВПК.
Существует еще один род воинственных "ястребов", аргументация которых сводится к каким-то волшебным "прагматике" и "реализму". Однако политики, не связанной с идеями, не существует – прагматика может определять лишь методы. Цели и принципы формулируются только за пределами положения дня текущего. Мы стоим на пороге ядерной войны не в силу случайного набора фактов, а в силу определенных интерпретаций, укоренившихся в коридорах обкомов по обе стороны Атлантики и порожденных личными финансовыми и политическими интересами.
Безусловно, оперативная обстановка требует от государства ответа на актуальную угрозу агрессии. Так, например, активность США в послевоенной Европе подталкивала к тому Советский Союз. Однако количество здесь не переходит в качество – такой ответ всегда остается лишь своего рода "суверенным рефлексом". Рефлексом жизненно необходимым, но не имеющим самостоятельного идейного содержания. Стратегия, выстроенная исключительно вокруг реакций, обречена на поражение. Советский проект, как бы мы его ни оценивали в других отношениях, подобной провинциальностью мышления до известной поры не страдал – ее в XX веке демонстрировали как раз американские "ястребы".
Чего мы хотим для России в глобальной перспективе? Конечно же, мы должны стать альтернативной точкой притяжения экономических и человеческих ресурсов примерно в том же смысле, в котором внутри Соединенных Штатов ею стал Техас. Консерватизм должен быть не позой, но эффективным конкурентным преимуществом. Тот же Техас привлекателен не потому, что государственная власть там активно заботится о гражданах, а потому, что позволяет им позаботиться о себе самостоятельно: снижая налоги, защищая конституционное право на владение оружием, обеспечивая независимость судебной власти, попросту не мешая жить.
Нет лучшего маркера успеха внутренней политики, чем результаты открытой конкуренции, отраженные в социальном профиле иммиграции. Но для победы в этом соревновании недостаточно казаться страной, где гражданам обеспечивается безусловная защита частной собственности, свобода слова и печати, право на активное политическое участие. Необходимо ею быть. Именно так в условиях информационного общества только и может работать мягкая сила – через убедительность примера.
КОНСЕРВАТОРЫ ВСЕХ СТРАН ОБЪЕДИНЯЙТЕСЬ
Чего враги – кем бы они ни были – точно не ожидают, так это реального альянса консервативной власти и консервативно же настроенных россиян. Но по-настоящему он возможен только в случае расширения прав частных собственников и уменьшения государственного вмешательства в жизнь общества: нельзя считать собственный народ последним оплотом традиции и в то же время полагать, что без контрольно-надзорных мероприятий и законодательных запретов он никак не может удержаться от морального разложения. Не частная собственность и не свобода слова привели Соединенные Штаты к разрушению памятников, мародерству BLM, трансгендерным переходам и другим прелестям прогрессивного общества. Нет, все это – результат уже почти ста лет "социальной политики", вдохновленной в значительной степени опытом СССР, результат которой – устранение личной ответственности и зависимость от государственной поддержки. Там, где в основе экономического благосостояния лежат отношения господства и подчинения, формируется сервильный этос, не позволяющий человеку обрести чувство собственного достоинства, а значит, и нести личную моральную ответственность за будущее семьи и страны.
Наша вынужденная изоляция должна стать нашим преимуществом. И чужой опыт, разумеется, мог бы помочь нам избежать ошибок.
Но сегодняшняя Россия, отвечая на вызовы современности, к сожалению, почти буквально перенимает повадки тех, с кем, казалось бы, вступает в непримиримую борьбу. Выстраивая свой собственный проект через стигматизацию Запада, мы точь-в-точь копируем именно стратегию неоконов, играя роль второй скрипки в их произведении. Но наше будущее требует от нас совсем другого – поиска оснований для идейного взаимопонимания с Соединенными Штатами Америки, население которых устало от эгалитарной повестки Вашингтона и ожидает ренессанса идей отцов-основателей. Для этого в самих США есть все условия: богатая интеллектуальная традиция, реальный опыт штатов-диссидентов, массовые низовые движения против коррумпированной власти, аналитические центры и СМИ палеоконсервативного толка, симпатизирующие этой повестке бизнесмены, популярные политики, готовые противопоставить себя номенклатуре. Но американская политическая элита продолжает разыгрывать карту русской угрозы, и абсурдность ситуации состоит в том, что мы продолжаем лить воду именно на эту мельницу. Потому что так проще.
Сможем ли мы справиться со значительно более сложной задачей перестройки нашей собственной жизни? Так, чтобы политическая и культурная самостоятельность была обеспечена не нелепыми попытками переобуться в мокроступы цвета хаки, а возрождением русского civitas, в том числе во взаимодействии с консервативными силами в США, программа которых в целом сформулирована еще Джефферсоном: "Нам нужно еще одно, сограждане: мудрое и экономное правительство, которое будет удерживать людей от причинения вреда друг другу, а во всем остальном обеспечит им свободу самим выбирать способы реализации сил и способностей для улучшения своей жизни и не будет забирать изо рта труженика заработанный хлеб. Именно это и есть хорошее правление и именно в таком правлении мы нуждаемся". Подобная программа, полагаем, вполне соответствует и чаяниям русских людей.
В статье использована информация из России в глобальной политике