Истоки
Ещё до всяких идеологий мудрецы и оптимисты мечтали о лучшем будущем не только образами, но и конструкциями. Не удивительно, что первичным конструктом оптимистического будущего стал город, описанный ещё Платоном в своём «Государстве».
Формулируя устами Сократа этические ценности идеального государства через понятную ему, и простую форму понуждения — диктатуру, Платон, по сути, задал проформу государственного устройства на тысячелетия вперёд. Поэтому можно, с высокой долей допущений, но можно назвать Платона автором европейской государственности. И хотя ему чуть ли не в вину ставят идеализм, не реализовавшийся в полисной Греции, и раздавленный нарождающейся греко-римской империей, но в своём времени Платон конструировал государство из накопленного багажа знаний и домыслов, в эпицентре которых ему довелось быть. При той норме жизни, он впервые пренебрёг Волей Богов, т.е. сочинял государство во времени и развитии, а не во вневременном чувствовании и ожидании божественных знаков, как единственного руководства к действиям.
Платоново государство — это Полис. И критики как только не пеняют ему за близорукость. Мол проморгал надполисную государственность, которая уже в его время проедала ржой традиции самоуправления. Но близоруки то, как раз критики, т.к. неумолимое и цикличное время возвращает нас к примату городов над государствами — конгломератами городов и провинций. Город, как субъект Воли возвращается в права.
Платон к тому же прародитель прогресса — поступательных изменений к лучшему. До него будущее не обязательно должно было быть лучше прошлого. И тут я примкну к критикам, т.к. увы, у реального будущего нет таких обязательств. Ну и что?! Что с того, что придуманное завтра расходится с наступившим сегодня, вплоть до противоположности?
Платон задал, как модно твердить сегодня, тренд. Т.е. стал ещё и основателем прогнозирования и анализа возможностей. Рассуждая логично, основываясь на опыте, он построил Утопию, как совокупность прогресса и морали.
Да что это я, всё про Учителя. Формат эссе не позволяет ни далее распыляться в эпитетах Основателю, ни обозреть весь путь утопизма. К тому же, Платон в контексте статьи — допустимое обобщение — феномен своей эпохи. Наверняка желающие найдут его предшественников и попутчиков в сфере мечт о будущем. Но я обобщаю сознательно, и концентрирую рассуждения об Утопизме вокруг всем известных фигур, чтобы показать причинно-следственные основания данного направления мыследеятельности.
Евроутопизм
Утопизм, как течение мысли, сформировался не сразу. Если Платоновская школа определила предмет утопического сознания, как отвлечённое от теософии видение будущего, сознательно не выводимого из настоящего, то дальнейшие всплески утопий связаны с конкретными историческими этапами.
Расцвет и закат греко-римской имперской государственности, взращение и победоносная борьба христианства, становление и господство христианской этики и первичного аскетизма свели мечтательность вновь к вневременным формам. Рай и Небесный Иерусалим — яркие тому примеры.
Возрождение разбудило светскую культуру. Стало позволительным мечтать вне божественного промысла. Томас Мор (Утопия), Томаззо Кампанелла (Город Солнца), Ф. Бекон (Новая Атлантида) последовательно развивали утопическую моду. Светское письмо, появление газет, расширение читающей аудитории, театр, наложившиеся на науку и технический прогресс, сформировали устойчивую систему вполне логического мышления о будущем, которое в представлении утопистов обязательно должно было разрешить человеческие проблемы. Два лагеря утопистов XVIII — XIX веков: идеологического (социально-политического и экономического), и промышленно-технологического задали продолжающийся до сих пор спор о пути к достижению гармонии.
Наукообразие утопий антагонистов А. Смита и К. Маркса привело к конфликту мировых идеологий социально-политического уклада. Капитализм и коммунизм, правые и левые течения прогрессизма не достигли согласия до сих пор.
Основатель научной фантастики Ж. Верн породил неугасимую веру в технический прогресс, как панацею освобождения человечества от труда.
Научная фантастика достигла апогея в трудах Г. Уэллса (Люди как Боги) и А. Азимова (Хоровод).
С фантастами вполне успешно соревновались не в пример им деятельные и самоотверженные идеологические утописты, окрылённые победами СССР. Первая половина второй половины ХХ века — череда социальных революций, антиколониальных войн, антидискриминационных движений, социального творческого радикализма. Череда образов: Че Гевары, Л. Карвалана, М.Л.Кинга, Д. Риверы и Ф. Кало, А. Сикейроса и, наконец. Г. Маркеса — лишь часть «иконостаса» революционеров-утопистов.
ХХ век, казалось бы, через утопические эксперименты и естественные неудачи на этом пути развеял человеческие надежды на обретение земного рая. Две страшнейшие войны, оскал воплощений коммунизма и капитализма возвёл на пьедестал Антиутопию. «1984» Д. Оруэлла растеребил антиутопическое — безысходно-апокалиптическое (в христианской этике апокалипсис — исход и очищение, предел грехопадения и восстановление праведности) мышление, возвёл его почти в абсолют элитарного сознания. Лозунги «Жить сегодняшним днём», «После нас — хоть потоп» и т. п. стали нормой потребительской парадигмы. Любое проявление идеального, позитивного будущего стало маргинальным, встречалось в штыки. Дошло до того, что идеологии, как долгосрочный государственный выбор, оказались под запретом, особенно в государствах, переживших «утопию, как реальность».
Но тот же ХХ век, ужаснувшись от содеянного прогрессом, реинкарнировал утопизм через течение устойчивого развития. Доклад «Пределы роста» Д. Медоуза и соавторы на Римском клубе распахнул бездну последствий вседозволенности. Само существование человечества и земной экосистемы оказалось под обозримой угрозой. К началу XXI века произошёл, хочется верить, необратимый разворот от освоения природы к сохранению наследия. Из сегодняшнего дня совсем непонятно, как вновь вернуть гармонию между человечеством и стихией, а потому утопические умопостроения снова востребованы, т.к. позволяют отвлечённо помечтать о «невозможном». К тому же, технологические возможности и идеологические взгляды переплелись, а пределы возможного в машинерии, биогенезе и нейропсихологии почти стёрлись и смешались. Если на пике технического прогресса учёные и мечтатели друг друга не жаловали, то уже сейчас наука и мечта — лишь стороны одной медали. Невозможное возможно.
Русская Голгофа или Сны наяву
Не могу не отнестись к истории российско-советского утопизма. Россия гораздо дольше сопротивлялась светскости. Её «эпоха Возрождения» началась лишь с переписки И. Грозного с А. Курбским. Она важна не сама по себе, а как отражение брожения в умах российских элит того времени, уже хлебнувших ветра перемен с запада. Последовавшие Смута и приход Романовых на престол взорвали устои, породили научную мысль, отделили богово от кесарева. Отвлечённое умствование сначала вылилось в жесткое конструирование прошлого (норманисты и славянофилы), и его подчинение европейскому истоку. Сама история России стала первой российской утопией, придуманной властью Романовых. Так что, только к середине XVIII века русские утопии (сны) вышли на литературную стезю, наряду со светским богословием. Но если светское толкование Бога упёрлось в Л. Толстого, т.е. достигло гипертрофии, то утопическая мысль к XX веку только достигла «зрелости» и прологического подхода — ещё не метода, но способа мыследействовать.
Итак, первым светским русским утопистом стал Феодосий Косой, холоп одного из слуг Ивана Грозного, сбежавший на Белоозеро, и оттуда вещавший сводом утопических идей «Новое учение». Вольно или невольно он стал «народным» аналогом князя Курбского, тоже беглеца-обличителя.
А следующим за ним, ни много ни мало, сам царь, Пётр Первый — преобразователь земли Русской. Кто, как не он построил идеальный Город не считаясь ни с какими реальностями. Вольномыслием блеснул из-за рубежа и «птенец гнезда Петрова» Ф. Салтыков (Изъявления прибыточные государству), дерзавший поучать Петра и предлагать реформы. Вторил ему крестьянский сын И. Посошков (Книга о скудости и богатстве).
Но основателем системного утопизма в России всё-таки можно величать писателя и поэта А. Сумарокова, который всем сводом своих трудов и особенно книгой «Сон. Счастливое общество» задал тон российской утопической литературе. В ней автор описывает, наконец, «мечтательную страну», со всеми атрибутами утопии.
Редчайшим явлением, как для XVIII века в частности, да и для утопической литературы и теорий в целом, стало вторжение в утопизм двух удивительных женщин: Императрицы Екатерины II (Наказы) и княгини Е. Дашковой (Гармора).
Важно, что русский утопизм очень быстро отступается от православных традиций, конструируя социальные идиллии в разрыве с церковью. Весь жанр первых утопических теорий следовало бы назвать «письмами к царю». Они, и даже императорские Петра и Екатерины, были одами справедливому самодержцу.
Но вышедшая в 1784г. книга «Новейшее путешествие. Написано в городе Белёве» В. Лёвшина, явно навеянная новомодными сочинениями из Европы, открыла российскую фантастику. Описывается полёт с Земли на Луну землянина, и с Луны на Землю — лунянина. Причём на Луне утопия, а на Земле антиутопия. Много позже Г. Уэллс повторил этот приём, но вместо Луны в утопическом гимне «Люди как боги» у него планета или страна «Утопия» из иного измерения.
И снова царь, Александр I и сам отличился, и свиту утопистов привечал. А. Аракчеев чего только стоил. Степенью утопических самоубеждений и жестокости чуть ли Петра I не превзошёл. Великий М. Сперанский — ярый противник аракчеевщины, заложил основы реформ государственной власти и социально-политического устройства страны второй половины XIX столетия. Отличие их утопизма от «писем к царю» заключалось в обращении к более широкому кругу адресатов.
Война 1812—1814гг. и её прямое следствие — бунт утопистов-декабристов, сильно сдвинули приоритеты мечтателей о позитивном будущем. С этой поры гипотетический «народ» стал субъектом позитивистских превращений.
Поход на Париж стал «ящиком пандоры» для России, из которого множество участников войны и их собеседников необратимо черпнули «европейских ценностей» и революционной фронды. В результате десятки, если не сотни дворян стали демократами и сочинителями социальных утопий с техническими вкраплениями. Русское «возрождение» сменилось «просвещением». Самодержавие безвозвратно стало «реакционным», мода на его обличение и низложение не завершилась до сих пор.
В. Одоевского можно назвать нашим «Ж. Верном» (но правильнее было бы наоборот, т. к. Ж. Верн творил гораздо позже), настолько много технических подробностей и инноваций он употребил в романе «4338 год. Петербургские письма» и в других произведениях. К сожалению, Одоевский не закончил свой роман, возможно потому, что технические, научные, социально-утопические новости всё время вынуждали его переосмысливать будущее. Например, он придумал ни много ни мало — компьютер! Плюс, для него, как и для многих россиян того времени, не было сомнений, что Россия самая великая страна (и не без оснований!), а потому в будущем ей сможет противостоять только… Китай.
Первым российским утопистом по самоопределению стал В. Майков, один из первых последователей основателей социалистической теории А. Сен-Симона и Ш. Фурье.
С В. Одоевского и В. Майкова направления утопической мысли разделились на научно-фантастические и социально-революционные. Конечно, в трудах российских утопистов присутствуют и те и другие начала, но отличить их по приоритету мышления совсем несложно.
Тем не менее, нельзя не упомянуть ветвь консервативного утопизма, основанную на вере и царе, крепостном праве и дворянстве. Её яркими глашатаями были писатель Н. Гоголь, художник А. Иванов, славянофилы А. Хомяков и И. Киреевский. Однако, на общем фоне растущего небрежения к церкви и самодержавию, это направление утопизма не получило развития, способного повлиять на ход последовавших событий. А жаль.
Вторая половина XIX века и весь XX век фонтанировали утопиями.
Народники и передвижники «врастали в народ», видя на почве истоки будущего благополучия.
Н. Чернышевский и Н. Добролюбов радикализовали социальный идеализм, и провозвестили террористическую и революционную деятельность «народовольцев», «марксистов», «анархистов», «эсеров»… Помимо радикальных акций, социальная идеализация привела к росту различий и значимости идеологий, как утрированной формы утопий, реализуемых «здесь и сейчас». Идеологические эксперименты зачастую приводили к созданию коммун — будущих городов счастья, обобществлявших ресурсы, вплоть до детей и женщин. Бурлила в эти годы не только Россия. Вся Европа надрывалась в идеологических спорах, в поиске технологизированного социального завтра.
Антирелигиозность вела к увлечению мистикой, и её «родиной» — Востоком. Е. Блавацкая, Н. Рерих, Д. Андреев, Н. Гумилёв — апологеты и кумиры этого направления.
В русскую индустриализацию вторгаются изобретатель К. Циолковский и фантаст А. Беляев, а также целая плеяда «космистов».
Наступивший XX век возведёт утопии в абсолют. Попытками их реализации Россия выделилась среди всех стран мира, понесла огромные потери, но и добилась многого, пусть и в форме другого — вполне себе утопического государства — СССР, рухнувшего, как всякая реализуемая утопия.
Пример России имеет очень важное значение для Мира и Будущего. Если бы не было прямолинейных воплотителей утопий, мечты о будущем так и оставались бы эпистолярным жанром и бунтарским запалом. Если бы все утопические бунты были подавлены, и реальность сминала идеализм, в человеческих цивилизациях не появлялись бы социальные новации тектонического свойства, такие, как равноправие, социальное государство, толерантность, освоение космоса и океанских глубин, гуманизм наконец.
Россия позже и жестче, чем Европа стала светской страной. Ко времени своего «просвещения» она накопила больше радикальных «тёмных» энергий, и потому закономерно взорвалась. Однако, жуткий XX век ускорил время, и казавшийся фатальным цивилизационный разрыв не только сократился, но и сжался до критического состояния, из которого у нас лишь два выхода — растворение в Европе, или выход на собственную траекторию цивилизационного роста, без утопических экспериментов, но на основе утопизма.
Некоторые оговорки
Ещё две цивилизации, мусульманская и буддистская, пытаются догонять «европу». Их секуляризация почти неизбежна. И не стоит, пока, кивать на радикальный исламизм Талибана и ИГИЛ (данная организация запрещена в России). Ореол Европы корёжит устои. Рвёт традиции. Им ещё предстоит пережить прелести «возрождения» и «просвещения». Их утопии и утописты уже родились.
В эссе опущены сотни достойных имен, идей, теорий, экспериментов. Культурный пласт утопий столь огромен и многообразен, что описать его системно и полно не смог пока никто. Однако, у утопий есть очевидный системный код, пусть и не выступающий всюду. Это всё тот же Платоновский Город-Государство, который придумывает каждый утопист. Хотя бы потому, что перефразируя классика: «умом Идею не объять, а Город можно и построить».
У всех утопий и исток тот же: Платон и Европа. Все иные — сказки. К сожалению, и, по моему убеждению, все теологические утопии — есть форма атеистического (светского) конструирования на вере. Опираясь на Бога или богов рационально, нельзя сочинить утопию. При этом вера как вода, протечёт в любую идеальную, математически или философски выглаженную «герметическую» форму. Так что «на Бога надейся, а сам…».
О терминах.
Термин «утопия» ведет свое происхождение от греческого «ού» — нет и «τόπος» — место, буквально: место, которого нет. Так его понимал и употребил впервые Томас Мор. Другое истолкование этого слова идет от греческого «εύ — лучший, совершенный и — «τόπος», т. е. совершенное место, благословенная страна. В русском толковании «утопия» означает либо «Нигдейя», либо «Блаженная страна».
Мне не удалось найти автора термина «утопизм». Утопизм трактуется по разному. Например, по Ожегову: «Утопизм — несбыточные мечтания, склонность, стремление к утопиям». Или в Политологии: «Утопизм (utopianism) — представления об альтернативном обществе, в котором устранены все известные виды социального зла, удовлетворены все запросы человека и достигнуто всеобщее благополучие за счет воцарения полной справедливости, свободы или каких–либо других идеалов и, сформулированных автором утопии».
Рискну высказаться сам. По мне так Утопизм, это, во-первых, не идеология. Во-вторых, — личная система ценностей и убеждений. В третьих, это способность максимально отвлечься от реалий и видеть, строить желаемую утопию без оговорок и оценок причин и следствий.
По сути, это другая логика проектирования и прогнозирования, безусловно зависимая от современных автору представлений о справедливости и пороках, но стремящаяся не выстраивать как эволюционную последовательность событий, так и реальные действия для достижения придуманного. Этот ещё пока протометод познания, всё более востребуемый в усложняющемся мире, в котором ничего невозможного придумать невозможно.
И ещё. Утопист, это тот, кто не только верит в лучшее будущее, но и живёт в нём. Тот, кто своим настроением и знанием меняет отношение других от негативного к позитивному, как к будущему, так и к уходящему настоящему. Я утопист.
Города утопий между Небом и Землёй
Платоновская конструкция идеального государства — Города стала не только отправной точкой для европейского госстроительства, но и модельной основой подавляющего большинства городских утопий. Последователи с завидным упорством помещали, помещают и будут помещать идеальные общества в города.
Т. Мор (07.02.1478 — 06.07.1535) — английский гуманист, государственный деятель и правовед впервые употребил термин «утопия» в одноименном названии своей книги. Предваряя выводы я позволю себе ещё ужесточить его определение утопии, как «места, которого нет» до «Утопия — место, которого не может быть!»
Сотни известных миру описаний идеальных обществ-городов, от «Города Солнца» философа Кампанеллы, до совсем свежего фильма «Земля будущего» режиссёра Б. Бёрда являют нам авторское видение предела желаемого или неизбежного. И то, что нравится автору, далеко не всегда впечатляет других. Но уж точно, оседает в памяти и заставляет думать, мечтать по своему, спорить, обличать, соглашаться частично и строить, строить собственные, редко печатные утопии. Или антиутопии, как жанр-антагонизм, ниспровергающий мечты о лучшем будущем в извечный апокалиптизм, как предел согрешения.
Однако, как утопия становится совсем небезобидной, если её превращают в руководство к действию, так и антиутопия (предупреждение о воплощении утопии) вредна, если за ней, что называется «перестают видеть Небо».
Благо, что антиутопии заведомо никто на земле не строит.
А вот желающих воплощать утопии хоть отбавляй. Чего уж греха таить, всякий, допущенный до строительства или власти, в той или иной мере придумывает и «приземляет» утопию. Даже самый чёрствый реалист, на поверку.
Так что утопия чуть ли не главная движущая сила всякого строительства. Особенно городов.
Я недавно задумался, почему на Земле так много покинутых городов? Почему многие из них: Ангкор (Камбоджа) ли, Мачу-Пикчу (Перу) ли, …, такие красивые? Воспринимаемые нами в самой превосходной степени и с чувством непременной обиды, вот мол «убили такое чудо, изверги!».
По-моему ответы, конечно не без исключений, лежат на поверхности. Мертвые «города» были воплощенными почти до совершенства утопиями. В них просто не смогли жить люди.
И, как правило, это храмовые города, посвященные вере, ритуалам, паломникам. Вспомните египетские и греческие руины, храмовые комплексы Юго-Востока Азии и Южной Америки. Сохранение вероисповедальной чистоты и строгости и привело к их запустению по мере отхода от веры или возведения последней в абсолют земной гармонии. Однако, идея посвящения городов будущего вере не отмерла, и, например, Монголия строит рядом с Улан-Батором религиозный город Майдар, который начался со строительства огромной статуи Будды Майдари, а после, войдя во вкус и раж авторы чуда решились на строительство паломнического града — «Северной Шамбалы», каковой до 1924г. считалась Урга, будущий Улан-Батор. Совершенство Майдара должно стать не только религиозным, но и инновационным. Город без автомобилей, начинённый всеми знамыми и ещё не знамыми инновациями.
Также признаком утопичности мертвого города может служить отточенная геометрическая форма. Аркаим вспоминается прежде всего. Жесткая закономерность строительства и организации городской среды не оставляла свободы её жителям в правах на созидание. Город переставал быть живым ещё до исхода жителей, запустевал. Но желающих строить геометрически идеальные, а также раз и навсегда завершённые монументальной архитектурой и пространственной формой, города также хватает.
Академичными примерами фиаско употических воплощений, что называется «притчей во языцех», стали аракчеевские военные поселения и столица Бразилии. Очевидна и причина ошибки. Стоит только полностью довериться в градостроительстве одному автору, и его воспалённое утопией сознание отсекает от идеи всё лишнее, как скульптор от камня, скрывающего идеальную фигуру.
В первом случае любимец Александра I, граф А. Аракчеев, безотчетно и единоначально строил свою суперармию солдат-землепашцев в идеальном порядке и муштре. Кончилась бунтами и дезертирством.
Во втором, гениальный архитектор О. Нимейер, воплотил своё личное видение величественной столицы-птицы — Бразилиа.
XIX и XX века были богаты на градостроительство, и идеальные города будущего сочиняли всюду. Одноэтажная Америка с жесткой городской типологией субурбии, «ле корбюзьевщина», советские города — «коммуны» и «заводы». Верхом советской градостроительной мысли стали ЗАТО и «атомграды» с идеальными спальными районами.
Лавинообразная промышленная урбанизация не дала воплощаемым городским утопиям «кристаллизоваться». Градостроители просто не успевали достроить идеальные города до логического совершенства. В их логические схемы и планы всё время вторгалась необходимость строить быстрее и больше. Так, например, планы идеальной Москвы, и идеального Сталинграда не достигли желаемого. Однако, благодаря сталинскому плану реконструкции Москвы Россия обрела величественный мировой город, поражающий своими проспектами и «сталинским ампиром» толпы туристов и сонм урбанистов. Сталинские постройки вошли в мировое наследие и заслужили остаться в веках. Не случились и конструктивистские города-коммуны, разбавленные утилитарной застройкой. Но эта утопия также оставила нам великолепные артефакты, чего стоит хотя бы конструктивистская застройка Свердловска и Новосибирска.
Вот и сейчас, города утопий рвутся в небо, стараясь небоскрёбами дотянуться чуть ли не до стратосферы. Соревнование за самое высокое здание мира только набирает силу. Сколько они простоят? Как их утилизировать? Сколько это будет стоить, и какой ценой достанется потомкам? Антиутопией попахивает.
Утопические проекты городов реализуются постоянно, внося в нашу жизнь новые смыслы, надежды, фобии.
Городки авиаторов (Spruce Creek в США) и иные «моногорода». Интереснейшим вызовом будущему стало строительство городов для пенсионеров (Sun City в США), в которых только они имеют право работать и управлять.
Всё большее городское качество обретают «мерцающие» города, взять, к примеру, фестиваль Burning Man. На восемь дней в пустыне Black Rock штат Невада возникает высокоорганизованный город кемперов и палаток со всеми городскими функциями и услугами. И претензий на такие проекты всё больше. Например, и автор эссе со товарищи не избежал соблазна, и проектирует летающие дома и слётограды.
Нашумевшие за последние годы города будущего Масдар в Арабских Эмиратах и Нью-Сонгдо в Южной Корее сегодняшнее «наше всё» градостроительной мысли и зависти. Однако, следует помнить, что если город застроен сразу и «со всем», то вероятнее всего, его ждет незавидная судьба Бразилиа. По очень простой причине. Если в городе нет места и права на со-зидание с горожанами и новопоселенцами, если нет простора и задела для трансформаций, то город будет неизбежно мертветь. Сколько сюрпризов следует ждать от китайских «городов под ключ»?
Вашему слуге довелось быть членом Градостроительного совета Иннограда «СКОЛКОВО». Это наш молодороссийский город будущего, В котором, по началу, было обещано мировым звёздам от архитектуры право свободной самореализации чуть ли не за неограниченные деньги от государства. И когда я настаивал, чтобы городок для инноваторов не застраивали полностью на всех 400 с гаком Га, то глас мой так и остался гласом вопиющего в совете звёздных архитекторов, жаждавших эпохальных воплощений. Как ни говорил я, что самим инноваторам надо дать возможность посоучаствовать в городском будущем, но увы и ах. Также без эха улетела в эфир и крамольная мысль о целесообразности замещения этого «чуда утопий» банальным, дешевым и утилитарным технопарком из приспособленных и легко трансформируемых ангаров.
Иннограду быть и саду цвесть. Какой ценой и с каким будущим, покажет время и успех выращенных стартапов. Если выходцы из «нашего всего» в градоинносфере будут на старости лет возносить глаза и руки небу в приступах ностальгии и сопричастности к чуду, утопия состоится, даже если Сколково выродится в престижный, но простой кусок Москвы.
Есть и обратный, и по моему, совсем плохой пример отказа от утопии. Это город Циолковский при космодроме «Восточный». Вот уж где бы следовало развернуться! Так нет же, космодромостроители удавили в себе мечту Э. Циолковского и А. Беляева о небе на Земле. Убили потенциал и отвадили неизбежно огромный поток зевак на воплощенное чудо первокосмической мировой мысли. Непростительная близорукость!
Мы, участники Русского клуба городских утопистов отдаём утопизму и утопиям заслуженно главное место как в истории, так и в будущем. Утопизм, как метод отвлеченной от реалий прогностики очень важен. Утопиям должна быть возвращена роль оптимистического мотиватора, незаслуженно оболганная и отнятая антиутопистами и апокалиптиками.
России очень нужны новые города. Их придумать непросто. Русская градостроительная школа разрушена не состоявшись. Последний «урбанист и человек» В. Глазычев несвоевременно ушёл в мир грёз.
Нужна неограниченная свобода градостроительной мысли, новое и коллективное утопическое сознание, чтобы придумать будущие города, удержаться от соблазна воплотить их «до последней запятой», дать им право на изменчивость. Мы ещё можем удивить мир, воодушевить себя, возгордиться нашими уникальными идеологиями городов.
Как минимум один градостроитель-утопист в России уже есть. Это гелиотектор Сергей Непомнящий, придумывающий наполненные светом и свободой общественных пространств городские мегакластеры. Важно, что они экономически выгодны. То есть утопичны в той мере, которая не переходит грань разумного. И если в Китае он гуру, то в России, как всегда, чудак.
Всё больше идей про города под куполом. И с ними уже нельзя не считаться. Очевидным становится изгнание автомобилей из городской среды, в андеграунд, за границы… Города обретают безбарьерные вело-пешеходные пути, зелёный каркас с зелёными же крышами и фасадами зданий, городское сельское хозяйство, энергонезависимость, роботизацию всего и вся. Ещё вчера всё это считалось оголтелыми утопиями.
Есть ли утопии, которым я не доверяю? Конечно. Например, про города под землёй и под водой. Если конечно апокалипсис, вещаемый (а идеи как известно, вещны) антиутопистами, не сделает земную поверхность безжизненной и непригодной для обитания. Не доверяю я конечно и всем остальным, только меньше. Ибо, во-первых, «не зарекайся». А во-вторых, во всяком месте, которого не может быть, есть место для возможного.
Человек и городская природа становятся всё больше тепличными, искусственными. Это вызов, требующий объяснения. Без утопизма предугадать нефатальную форму превращения Земли в рукотворный космический корабль невозможно. А впереди ещё доказательство жизни на Марсе. Утопических дел невпроворот и всё больше. Может хватит стесняться в мире, где невозможное уже возможно.
февраль, 2015