Краткое содержание «Судьба человека» — Шолохов Михаил Александрович
🎵 Краткое содержание книги в Telegram
Судьба человека. Краткое содержание
После войны наступила ранняя и теплая весна на Верхнем Дону. В конце марта подули теплые ветры, растаял снег, вскрылись реки, и дороги стали непроездными. Мне предстояло проделать недалекий, но нелегкий путь в станицу Букановскую. Утром я отправился вместе с товарищем на бричке, запряженной парой лошадей. Дорога была размыта, колеса проваливались в грязь. Временами нам приходилось слезать и идти пешком по обочинам.
На полпути мы добрались до реки Еланки, широко разлившейся в пойме. На другом берегу реки нас ждал старый "виллис". Вдвоем с шофером мы сели в ветхую лодчонку, а товарищ остался на берегу. Как только отчалили, из прогнивших бортов полились струйки воды. Пришлось конопатить лодку и вычерпывать воду, пока не переправились.
Шофер сказал, что если эта посудина не развалится, то через пару часов вернется с товарищем. .
Я присел на плетень, хотел закурить, но папиросы в кармане размокли от брызг во время переправы. Поэтому аккуратно разложил их сушиться на плетне под палящим весенним солнцем.
Вдруг я увидел мужчину, ведущего за руку маленького мальчика лет пяти. Они устало брели к переправе, но свернули ко мне. Сутулый мужчина приглушенным голосом поздоровался и попросил сына поздороваться.
Мальчик с доверчивостью протянул холодную ручку. Я удивился, почему у него руки холодные в такую теплынь. Но малыш объяснил, что катал снежки.
Присев рядом, Отец посетовал, что из-за сына вынужден идти мелкими шажками, а то тот не поспевает. Да и глаз за ним нужен - убежит, в лужу залезет или ледышку сосать станет. Не мужское это дело таскаться с малышом пешком.
Отец принял меня за шофера, но было неловко признаться, что я не шофер. И раз уж мы оба шоферы, решили перекурить вместе - одному и курить, и помирать тошно. Мужчина достал потертый шелковый кисет и мы закурили крепкий самосад.
Некоторое время мужчина молча водил хворостинкой по песку, вычерчивая замысловатые фигуры. Затем с горечью заговорил: "Иной раз ночью не спишь, смотришь в темноту пустыми глазами и думаешь: "За что же ты, жизнь, меня так покалечила, исказнила?" Нет ответа ни в темноте, ни при ясном солнышке..."
Но, спохватившись, ласково подтолкнул сынишку: "Пойди, милок, поиграй у воды, для ребятишек там всегда найдется добыча. Только ноги не промочи!"
Рассматривая их, я отметил странность: мальчик был одет добротно, с заметной женской заботой. А отец выглядел иначе - ватник грубо залатан, носки изъедены молью: "Либо вдовец, либо не ладит с женой," - подумал я.
Проводив сына, мужчина заговорил снова. Рассказал, что родом из Воронежской губернии, в Гражданскую служил у Киквидзе. Во время голода ушел на Кубань батрачить, так и выжил, а родные погибли.
Вернувшись в Воронеж, работал в плотницкой артели, потом пошел на завод, выучился на слесаря. Вскоре женился. Жена из детдома, сиротка. "Хорошая попалась девка! Смирная, веселая, угодливая и умница, не чета мне".
Хоть и не видная была, да глядел на нее не со стороны, а влюбленным взглядом. Не было ее красивее и желаннее. Придешь с работы злой, она не грубит в ответ, ласковая, тихая, старается вкусно накормить. Посмотришь - и отходит сердце. Обнимешь, извинишься: "Прости, миленькая, нахамил". И опять покой на душе. А это для работы что означает? С утра встанешь и любое дело в руках спорится - вот что умная жена-подруга значит.
После получки случалось выпить с товарищами. Идешь домой - кренделя ногами выписываешь. А жена ни упрека, ни крика. Только посмеивалась осторожно, чтоб он спьяну не обиделся. Разует и шепчет: "Ложись к стенке, Андрюша, а то упадешь". Он как куль свалится, а она гладит по голове, жалеет, ласковое шепчет...
Утром за два часа до работы поднимала, чтоб размялся. Знала - с похмелья не будет есть. Нальет водки, огурец соленый принесет: "Похмелись, милый, но больше не надо". Как ее доверие не оправдать? Выпьет, глазами поблагодарит, поцелует и на работу, как миленький. А скажи поперек слово, обругайся - и на второй день снова нажрался бы, знал таких дур-жен.
Скоро дети пошли - сын, через год две дочки. Тут я от товарищей откололся, всю получку домой нес. В двадцать девятом году увлекся машинами, сел за баранку грузовика. Веселее показалось, чем на заводе. Так 10 лет и проскочили, будто во сне.
Дети радовали. Старший сын Анатолий проявлял выдающиеся математические способности, о чем даже писали в газетах. За десять лет они скопили денег и перед войной построили небольшой домик с двумя комнатами. Жена Ирина завела коз, дети пили молоко, у них был крыша над головой, все были одеты и обуты.
Однако дом располагался неподалеку от авиазавода, что впоследствии сыграло роковую роль.
На третий день войны призвали в армию. На вокзале провожали жена и трое детей. Хотя дети держались молодцом, Ирина буквально повисла на мне, дрожа как подрубленное дерево. Она цеплялась за меня, не в силах вымолвить ни слова от горя. Другие женщины разговаривали со своими мужьями и сыновьями, а моя жена только тряслась, прижавшись ко мне.
Я пытался ее успокоить, напомнив, что это не прощание навсегда. Но Ирина лишь всхлипывала, что они больше не увидятся. Меня охватило бессильное раздражение, и я оттолкнул жену, хоть и легонько. Но моей силы было достаточно, чтобы она отступила. Затем я снова обнял ее, видя, что она не владеет собой от горя. До самой смерти не прощу себе, что оттолкнул жену в тот момент.
Когда поезд тронулся, увозя меня мимо любимых, Ирина стояла белая как мел, губы шептали что-то, а сама она будто хотела шагнуть против ветра, но не могла. Такой образ Ирины остался в моей памяти навсегда, я вижу ее такой даже во сне..
После формирования, на грузовике ЗИС-5 поехал на фронт. О войне говорить нечего, все знают, как было сначала. Письма от семьи я получал часто, а сам писал редко. Что мог написать - "все в порядке, помаленьку воюем, хотя пока отступаем, но скоро соберемся с силами". Тошное было время, не до писем. Да и не любил "слюнявых" писем с жалобами и нытьем - мол, тяжело, вот-вот убьют. Такие письма, только отнимают силы у женщин и детей в тылу, на которых держалась вся страна. А они должны были выстоять, и выстояли!
Ты мужчина, ты солдат - обязан все вытерпеть, все снести, если нужда позвала. А если в тебе бабьей закваски больше, ступай свеклу полоть либо коров доить. На фронте ты такой не нужон, там и без тебя вони много!
Только не пришлось мне и года повоевать... Два раза ранило - в руку пулей с самолета, в ногу осколком снаряда. Дырявил немец мою машину и сверху и с боков, но мне везло поначалу. Везло-везло, да и довезло до самой ручки...
Попал я в плен под Лозовеньками в мае сорок второго при таком случае: батарея без снарядов, загрузили мою машину по самую завязку. Командир спрашивает: "Проскочишь, Соколов?" А тут и спрашивать нечего - там товарищи гибнут, а я чухаться буду? Дал по газам что было мочи.
В жизни так не ездил! Знал, что осторожность нужна, но какая осторожность, когда ребята с пустыми руками воюют. Проехал километров шесть, а тут гляжу - пехотка наша справа и слева от грейдера сыплет, мины рвутся. Не поворачивать же? Давлю вовсю! Остался километр до батареи, свернул на проселок, а до своих не добрался... Видно, из дальнобойного мне тяжелый положил рядом с машиной. Не слыхал взрыва, только что-то лопнуло в голове, и больше ничего не помню. Как остался жив тогда - не пойму, и сколько пролежал не соображу.
Очнулся. Ничего не пойму - где я, что случилось. Память начисто отшибло. Боюсь лечь - не встану, помру. Стою, качаюсь как тополь в бурю.
Когда опомнился и огляделся - сердце будто плоскогубцами сжали: кругом снаряды, что я вез, моя машина вверх колесами, а бой-то уже сзади идет... Тут у меня ноги подкосились - понял, что в плену у фашистов. Ox, браток, нелегко это понять - что не по своей воле в плену.
Лежу, слышу - танки гремят, четыре немецких средних мимо прошли. Потом тягачи с пушками, кухня, пехота.
Гляжу, шестеро автоматчиков сворачивают с дороги и прямо ко мне идут молчаком. "Вот, - думаю, - и смерть моя на подходе". Один, не доходя шагов нескольких, плечом дернул, автомат снял. А я гляжу на него и думаю: "Сейчас по мне короткую очередь даст - в голову или поперек груди?" Как будто мне не все едино, куда он прострелит.
Так и вышло: вскинул автомат - я ему в глаза гляжу. Но другой, постарше, что-то крикнул, отодвинул чернявого, подошел, лопочет, мою руку разгибает, мускул щупает и показывает на запад. Топай, мол, рабсила, работать на наш рейх. Хозяином оказался, сукин сын!
Немец приказал снять сапоги. Я снял и протянул ему. Он выхватил. Я портянки протягиваю, а он заорал, за автомат хватается. Остальные ржут. Так и отошли. Этот немец все оглядывался, глазами сверкал, злился, будто я с него сапоги снял.
Деваться некуда. Вышел на дорогу, выругался воронежским матом и в плен пошагал. Ходок никудышный, в час километр от силы. Тебя из стороны в сторону качает, как пьяного.
Догоняет колонна пленных, из нашей дивизии. Автоматчик хлыстнул меня ручкой по голове. Упади я - пришил бы очередью. Но наши подхватили, затолкали в середину, с полчаса под руки вели. Один шепчет: "Боже упаси падать! Иди из последних сил, а не то убьют". И я из последних сил пошел.
Как солнце село, немцы усилили конвой, подкинули еще автоматчиков, погнали ускоренным маршем. Раненых пристреливали на дороге.
В полночь пришли в село полусожженное. Загнали ночевать в церковь с разбитым куполом. На каменном полу ни соломинки, все мы без шинелей, в одних гимнастерках и штанах.
Среди ночи кто-то трогает за руку: "Товарищ, ты не ранен?" - "А тебе что, брато́к?" - "Я военврач, может, помогу?" Пожаловался, что плечо скрипит, пухнет, болит. Он начал прощупывать мое плечо своими тонкими пальцами так, что я света не взвидел. "Ты ветеринар, что ли - говорю, - по больному месту давишь, бессердечный". А он все щупает и злобно отвечает: "Помалкивай! Сейчас еще больнее будет". И как дернет мою руку, что искры из глаз посыпались.
"Ты что делаешь, фашист несчастный? Рука разбита, а ты ее рванул", - опомнился я. Он засмеялся: "Думал, ударишь правой, а ты смирный. Рука не разбита, а выбита, я ее вправил. Полегче?" И правда, боль куда-то уходила. Поблагодарил я его, а он дальше пошел, спрашивая: "Раненые есть?" Вот что значит настоящий доктор - в плену, в потемках свое дело делает.
Ночь беспокойная была. Одному из наших приспичило по нужде. Стал он в дверь стучать - немцы дали длинную очередь, его убили и троих других.
Убитых сложили, присели, притихли - начало невеселое... Потом зашептались - кто откуда, как в плен попал. Знакомцы из одного взвода стали потихоньку окликать друг друга. Слышу рядом разговор: "Если завтра будут выкликать комиссаров и коммунистов, ты, взводный, не прячься! Я знаю, что ты партийный, первый на тебя укажу!"
Все замолчали, а меня озноб колотит от такой подлости. "Не дам я, сучий сын, командира выдать!"
Рассвело - Спрашиваю шепотом: "Ты взводный? Этот хочет выдать?" Он кивнул. "Держи ему ноги!" - упал я на того парня, замерли пальцы у глотки. Подержал - готов предатель.
Первый раз убил, да еще своего... Какой свой? Хуже чужого, предатель.
Утром нас выстроили, офицеры отбирали "вредных". Но коммунистов, командиров, комиссаров среди нас пол-роты. Взяли только четверых - еврея и трех рядовых, что были смуглые, кучерявые.
Этих бедолаг расстреляли, а нас погнали дальше. Взводный, с каким мы предателя придушили рядом держался, руку жал. Но в Познани разлучили нас.
С первого дня задумал я бежать. До Познани случая не было. А там в лесок нас послали могилы рыть. Смотрю - двое охранников закусывают, третий дремлет. Бросил лопату и за куст... Потом бегом на восход солнца. Силы откуда во мне тощем взялись - сам не знаю, но почти 40 км за сутки прошел.
Да только ничего не вышло. На четвертые сутки поймали меня собаки сыскные. На заре в овес залег передохнуть. Вдруг - собачий лай, мотоцикл трещит. Оборвалось сердце - близко голоса собачьи. Добежали псы - в минуту с меня все рванье сдернули. Катали по овсу как хотели.
Подъехали немцы. Сперва сами били вволю, потом натравили собак - с меня мясо клочьями полетело. Привезли в лагерь голого, в крови. Месяц в карцере за побег просидел, но живой остался!
Где меня за два года только не гоняли! Пол-Германии объехал. И в Саксонии на заводе работал, в Рурской области уголек откатывал, в Баварии на земляных горб наживал. Природа везде разная, а били нашего брата везде одинаково.
Били проклятые гады и паразиты так, как животину не бьют. И кулаками, и ногами топтали, и палками резиновыми, и всяким железом, что под руку попадется.
И кормили одинаково везде: 150 грамм эрзац-хлеба с опилками да баланда из брюквы. Где кипятка дадут, а где нет. До войны 86 кг весил, а к осени еле 50 тянул. Одна кожа на костях, и ту носить тяжело.
В сентябре в лагерь Б-14 под Дрезденом перебросили. Две тысячи наших там камень долбили, норма 4 кубометра в день на душу, что на ниточке держалась. За два месяца из 142 человек нашего эшелона 57 осталось. Лихо? Своих хоронить не успевали, а тут слух - немцы Сталинград взяли и на Сибирь прут.
Как-то вечером вернулись в барак после работы. Целый день дождь шел, лохмотья мокрые насквозь. Продрогли все до костей, зубы стучат. Обсушиться негде, согреться тоже, да еще и голодные донельзя. А ужина нет.
Снял я мокрое рванье, на нары бросил и говорю: "Им 4 кубометра надо, а на могилу каждому и одного через глаза хватит". Только и сказал, а нашелся же подлец, коменданту лагеря доложил.
На другой день после моих слов про кубометры комендант Мюллер вызвал меня. Пришли переводчик и охрана: Понятно - на расстрел. Попрощался я с товарищами,- думал, конец пришел.
Пришли в комендатуру. А там за столом - хлеб, сало, консервов навалом. Я ж голодный - замутило так, что чуть не вырвало. Кое-как задавил тошноту.
Пьяный Мюллер пистолетом играется, смотрит на меня змеиным взглядом. Я по стойке смирно: "Соколов явился по приказанию!"
Он: "Русс Иван, 4 кубометра много?" - "Так точно". - "А один на могилу хватит?" - "Хватит, останется".
Встал: "Окажу честь - сам расстреляю за эти слова. Пойдем во двор, распишешься". - "Воля ваша".
Но он подумал, налил шнапса, положил хлеб с салом: "Выпей перед смертью за победу немецкого оружия".
Я было взял, но обожгло меня! Думаю: "Чтоб я, русский солдат, пил за их победу?! Один черт умирать". Поставил все: "Благодарю, непьющий".
Он ухмыляется: "Не хочешь за победу? Выпей за погибель". Что терять? "За погибель и избавление выпью". Выпил в два глотка, закуску не тронул.
"Благодарю. Готов, распишите". Он: "Закуси перед смертью". Я: "После первого не закусываю".
Налил второй стакан. Выпил. "И после второго не закусываю".
Он захохотал, перевел товарищам. Те тоже ржали, уже помягче глядели. Налил третий стакан. Я выпил, хлебца отломил крошку.
Комендант поправил кресты, вышел безоружный: "Ты храбрец. Не буду стрелять. Наши взяли Сталинград - радость. Дарю жизнь". Подал хлеб, сало.
Я прижал хлеб, сало в руке. Думал - пристрелит, не донесу. Но вывел, обошлось.
В бараке упал без памяти. Поделили: каждому хлеба со спичку, сала лишь помазать губы. Но честно.
Вскоре триста самых крепких пленных перебросили на осушку болот, а затем на шахты в Рурской области. Когда в 1944 году советские войска стали теснить фашистов, те перестали брезговать пленными. Объявили строй, и семерых бывших шоферов отправили работать в Потсдам в контору "Тодт", занимавшуюся строительством дорог и оборонительных сооружений.
Мне досталась должность водителя у толстого немецкого майора-инженера. Тот весь день попыхивал коньяком из фляжки, и изредка бросал мне кусок колбасы или сыра, как бросают собаке. Так постепенно я стал поправляться. Две недели я возил майора в Берлин и обратно, пока того не перебросили на строительство оборонительных рубежей против наших войск. И тут я замыслил бежать к своим.
Приехав в Полоцк, я в первый раз за два года услыхал громыхание нашей артиллерии, от чего сердце забилось, как когда-то на свиданьях с Ириной. Немцы в городе занервничали, а майор все чаще напивался. Я решил бежать, да не один, а прихватив "толстяка" - тот сгодится для допроса. Приготовил гирьку, телефонный провод. Раздобыв немецкую форму, утром 29 июня повез майора за город "руководить" окопами. Когда тот задремал, я оглушил его гирькой, завязал глотку проводом, приставил к виску пистолет и погнал машину к своим.
Проскочив между двумя дзотами под пулеметным огнем, я выехал на ничью землю. Тут немцы били сзади, а свои - навстречу, пробив ветровое стекло и радиатор. Но вот показался лесок - я бросился к нашим, упал на землю. Подбежал парнишка в новых защитных погонах: "Ага, чертов фриц, заблудился?" Сорвав мундир, рассказчик объяснил ему, что он воронежец, бывший пленный. Вечером его привели к полковнику.
Тот обнял бывшего пленника, поблагодарил за "дорогой гостинец" - майора с портфелем, обещал представить к награде. А я лишь попросил зачислить в стрелковую часть. Но полковник засмеялся - какой из измученного вояка?
Решено было сначала отправить меня в госпиталь подлечиться и подкормиться, а после месячного отпуска домой, определить куда пристроить.
Из госпиталя я сразу написал Ирине, похвалившись обещанной наградой. Две недели я только ел и спал, набираясь сил. Но на третьей неделе ответа из дома все не было, и я затосковал.
Наконец пришло письмо от соседа-столяра. Тот сообщал страшную весть - в июне 42-го при бомбежке завода семья моя погибла под развалинами дома. Сын Анатолий после этого ушел добровольцем на фронт. Не дочитав письмо, я ослеп от горя, сердце сжалось комком.
Я вспомнил тяжелое расставание с Ириной на вокзале - значит, ее сердце предчувствовало? А я в плену два года разговаривал с мертвыми?!
Получив отпуск, я пешком добрался до Воронежа. На месте дома - воронка, бурьян, тишина кладбищенская. Постояв, поскорбев душой, я тут же уехал обратно в дивизию, не в силах оставаться там.
Но через три месяца радость - нашелся Анатолий! Писал с фронта, что стал артиллерийским капитаном, имеет ордена. Я возгордился - мой сын капитан! Мечтал, как после войны поженит его, будет нянчить внуков.
Но к концу войны возле Берлина получил страшное известие - снайпер убил Анатолия в День Победы 9 мая. Меня вызвал командир с незнакомым артподполковником.
Тот встал перед старшим по званию и тихо сказал: "Мужайся отец. Твой сын-капитан убит сегодня на батарее..."
Я поехал с подполковником, пробирался по разрушенным улицам к солдатскому строю и гробу с телом сына. Подошел - лежит молодой красивый мужчина, но в уголках губ осталась прежняя смешинка сынишки Тольки. Похоронив последнюю радость в чужой земле, у меня словно оборвался внутри.
Вскоре меня демобилизовали. Куда идти? В Воронеж - ни за что! Поехал в Урюпинск к другу-инвалиду. Устроился с ним шофером в автороту, перевозил грузы и хлеб.
И в это время познакомился со своим новым "сынком" - мальчиком, игравшим в песке. Из рейса первым делом шел в чайную перекусить и выпить сто грамм. А возле чайной видел этого оборвыша. Около чайной он и кормился — кто что даст.
На четвертый день Высунулся я в окошко, кричу ему: "Эй, Ванюшка! Садись скорее на машину, прокачу на элеватор, а оттуда вернемся сюда, пообедаем". Мальчик забрался в кабину и притих, задумался.
Спрашиваю его: «Где же твой отец, Ваня?» Шепчет: «Погиб на фронте». — «А мама?» — «Маму бомбой убило в поезде, когда мы ехали». — «А откуда вы ехали?» — «Не знаю, не помню…» — «И никого у тебя тут родных нету?» — «Никого». — «Где же ты ночуешь?» — «А где придется».
Закипела тут во мне горючая слеза, и сразу я решил: «Не бывать тому, чтобы нам порознь пропадать! Возьму его к себе в дети».
Наклонился я к нему, тихонько спрашиваю: «Ванюшка, а ты знаешь, кто я такой?» Он и спросил, как выдохнул: «Кто?» Я ему и говорю так же тихо: «Я — твой отец».
Мальчик бросился ко мне на шею, целовал, кричал тоненько: "Папка! Я знал, ты найдешь!" Прижался, весь дрожал. Я даже съехал в кювет от волнения. Обнял мальчика и повернул машину к дому.
Всем дома, объявил что: "Нашел Ванюшку! Примите нас". Те сразу поняли. Помыл ему руки, посадил за стол. Хозяйка налила щей, увидела, как жадно он ест, и залилась слезами. Ваня спросил: "Тетя, что плачете? Надо радоваться, папа нашел меня!"
После обеда постригли его, искупал его в корыте, завернул в простыню. Ваня обнял меня и уснул на руках. Я осторожно положил его на кровать и поехал сгрузить хлеб, а после побежал за покупками - купил штаны, рубашку, сандали, картуз.
Спали вместе, - Ваня спал под мышкой, тихо посапывал. Становилось так радостно! Старался не ворочаться, любовался им при свете спички.
Ваня спрашивал отца перед сном о кожаном пальто, почему так долго искал его. Я отвечал, что искал по всей стране. Ребенок спросил не случайно - видимо, у настоящего отца было такое пальто, отсюда воспоминание. Детская память работает проблесками, как летняя зарница.
Жили бы они в Урюпинске, но в ноябре сбил корову, лишился прав. Зимой работал плотником. Приятель позвал в Кашары - обещал, что через полгода выдадут новые права. Вот мы с сынком и командируемся в Кашары походным порядком.
Ваня мало идет сам, большую часть пути едет на плечах отца. Порезвится - слезет, побегает рядом, взбрыкивает, как козленок. Все бы ничего, да сердце у меня раскачалось, иногда так прихватывает, что меркнет свет. Боюсь умереть во сне и напугать сына.
Еще одна беда - почти каждую ночь вижу покойных родных. Я за колючкой, а они на воле. Разговариваю с ними, хочу раздвинуть руками проволоку - они тают. Днем крепится, а ночью подушка мокрая от слез.
Как вдруг в лесу послышался голос моего товарища, плеск весла по воде.
Чужой, но ставший мне близким человек поднялся, протянул большую, твердую, как дерево, руку:
— Прощай, браток, счастливо тебе!
— И тебе счастливо добраться до Кашар.
— Благодарствую. Эй, сынок, пойдем к лодке.
Ваня пристроился справа, держась за полу отцовского ватника. Две заброшенные войной песчинки... Что их ждет впереди? Хочется верить - русский человек несгибаемой воли выдюжит, вырастит сына, способного все преодолеть.
С тяжелой грустью смотрел я им вслед… Ваня помахал ручонкой, и вдруг словно мягкая, но когтистая лапа сжала мне сердце, и я поспешно отвернулся.Нет, плачут пожилые мужчины не только во сне. Плачут и наяву. Главное - вовремя отвернуться, чтобы не ранить сердце ребенка мужской слезой.