Был у нас в деревне пастух, звали его Губан. Губан - конечно не имя, прозвище такое. Причём, за глаза только так звали, упаси Бог такое в лицо сказать. Знающие люди поговаривали, что услышь он такое, тут же с коня слезет и прикончит безжалостно - как свинью ножиком запыряет и «ничего ему за это не будет». А глядя на него, никаких сомнений, в справедливости этих слов, не возникало.
Губан лохмат, чёрен, лицо и руки от солнца и ветра задубевшие, цыган-цыганОм. С конём как единое целое, будто он на нём жил: ел, пил, спал. Не исключено, что так оно и было. Про таких в народе и говорят — в седле родился.
И конь у него, будто демон из преисподней - Аид пожиратель душ. Настолько злобный, что даже хозяина своего периодически норовит за ногу укусить огроменными жёлтыми зубьями. За это Губан, коротко и сильно бьёт его промеж ушей, черенком кнута, но бьёт, как-то так, беззлобно, скорее "для порядку".
Вот, как сейчас вижу, гонит Губан стадо мимо бабушкиного дома, обязательно с дороги свернет, к крылечку подъедет с бабушкой «поздоровкаться». Коня остановит, кнутовище в сапог пихнёт, ногу на луку закинет, об неё обопрётся, как-то картинно подбоченится и хриплым, прокуренным голосом скажет: Здорова тёть Лид! Дай-кось водички испить.
Пастух в деревне человек уважаемый, ему в каждом доме хлеб да соль, вынь да положь! Пока бабушка на терраску за водой сходит, Губан, недобро зыркая из-под козырька кепки, неторопливо, достаёт из кармана пиджака мятую пачку «Ватры».
Заскорузлыми, корявыми пальцами выуживает сигаретку, долго шуршит спичками в картонном коробке, наконец прикурив и с удовольствием затянувшись, выпускает клубы дыма.
А мы стоим, сомлев и рты раззявив, только что слюни не текут. Страшно нам на него смотреть, и не смотреть невозможно, и зависть какая-то гложет! Кажется, каждый из нас, полжизни отдал бы, чтоб вот так же гордо и независимо подбоченившись, проехать по деревне сигаретку покуривая, кнутом пощёлкивая.
У меня, на этой почве, даже какой-то бзик нервический образовался. Думалось, — вот подъедет он к нашему дому, а я ни с того ни с сего, возьми, да и ляпни, — Здрасьте, дяденька Губан! Как живёте-поживаете? А дяденька Губан, не спеша слезет с лошака дьявольского, вытащит нож вострый из-за голенища и тут же прирежет меня безжалостно. И что характерно, такие он взгляды бросал из-под косм своих, что казалось, будто прожигает он меня своими дикими чёрными глазищами насквозь, и вот-вот мысли прочитает и по-волчьи ощерившись просипит: Это кого ж ты тля мелкая, Губаном - то называшь???
В общем, жил в боязни....