Концептофилия / Сорокин (б̶э̶д̶) трип
Не так давно смотрели документалку про Сорокина (Сорокин Трип, 2019), в которой он рассказывает про свою молодость, становление и про тусовку московских концептуалистов 80-х.
К самому Сорокину вопросов, конечно, нет, он — величина и в своей стилистической литературной плоскости давно преисполнился.
Тем не менее, есть ощущение, что Владимир Георгиевич напрасно через всю жизнь несёт в себе пресловутую травму, обиду на всё лубочное и советское.
Если бы он не был настолько гиперфиксирован на негативном опыте от взаимодействия с околдованным социумом того времени, то значительно вырос бы как автор.
Эхо войны с одной из самых масштабных тоталитарных государственных сект XX-го века не выходит из его головы.
Этот нафталиновый протест стал частью его идентичности, одновременно дав возможность создать лучшие в карьере произведения и позволив стагнировать как творцу.
(И это не говоря о пагубном влиянии известных геополитических событий последних лет, в особенности освещаемых через специфическую призму либеральных СМИ; странно наблюдать, как большой литератор загоняет себя в узкие рамки искусственно создаваемой повестки.)
Как современного прозаика и гиперреалиста его можно сравнить с Виктором Олеговичем.
Второй по восприятию живее за счёт своего эзотерического авантюризма, он больше, чем просто исследователь пучин человеческого безумия,
он — медитатор, поэтому его литература полнее, ценнее и «утилитарнее» для «спасения души», хотя в художественном плане местами он, возможно, и уступает Сорокину.
Со временем понимаешь, что концептуализм, завязанный только на антисистемности и на разрыве шаблонов обывателя, — это довольно унылая однослойная шляпа.
Только духовный подтекст даст искусству во всех его выражениях объём и глубину.
Взять того же Гурджиева с его музыкальными композициями, балетными постановками и манифестами.
Он — тот ещё концептуалист, любитель потешаться над недалёкостью, обусловленностью и автоматизмом среднего человека,
но за всеми его перформансами всегда стояла конструктивная идея; идея, которая мало того, что полезна в реализации,
так ещё и имеет прямую связь с лучшими проявлениями классического искусства за историю человечества, уходит вглубь веков,
когда знания передавались из уст в уста, как шрути (богооткровенные истины, передававшиеся от учителя к ученику устно),
и когда каждый воплощённый атман был лучшей версией себя.
Любая акция мастера уровня Георгия Ивановича — это бесконечно больше и значимее, чем в тысячный раз воспроизводящий себя с минимальными изменениями эпатаж ради эпатажа.
Именно поэтому любые акционисты современного авангарда (все арт-группы и художники типа Бр*нера, П*лонского, Ж*лезкера, арт-группы «Н*мир», «С*бачий протест», «Н*вь» и т. д.) нескончаемо малы — как фигуры и как деятели в сравнении с подобными медитативными гигантами.
Или же возьмём Пригова (который также был частью той самой московской авангардной тусовки 80-х).
Он очарователен и крут, однако в его творчестве есть лишь отблески и намёки духовных реализаций.
Как и в случае с Сорокиным, в первую очередь мы видим незаживающую травму, которую нанесло ему советское гос-во.
Он был последним из известных художников-литераторов, кого подвергли карательной психиатрии за то, что являлся, по сути, первым твитерским — расклеивал на столбах невинные листовки абстрактного постироничного содержания длиной не более 140 символов.
Он был виновен только в том, что не был понятен широкой массе.
Русский авангард превосходен, особенно те, кто стояли у его истоков в 1920-х (Хлебников, Маяковский, Родченко, Татлин, Малевич, Кандинский, группировка «Бубновый валет» и иже с ними).
Отголоски культурных векторов, что зародились в то время, мы всем миром «потребляем» и сегодня — в литературе, живописи, архитектуре, кинематографе и в фотографии.
Но то был другой век, другой величины были артисты.
Как правило, они владели обширной культурной базой, несколькими языками, путешествовали, обогащались и, как следствие, творили нетленное.
В отличие от многих современных авторов, для которых синтетический приход является основным источником вдохновения и инструментом познания мира,
которые строят своё творчество на рекурсивных заимствованиях и переосмыслениях (жевании пережёванного).
Без духовного, «шизотерического» (в хорошем смысле) подтекста любое искусство — это пустая компиляция, набор символов, знаков и звуков, нацеленный только на то,
чтобы подарить обывателю немного новых, несущественных по своей сути эмоций (ну и, конечно, на то, чтобы у галериста была возможность зарабатывать,
а у творцов — впадать в глубокий катарсис от лицезрения своих новаторских, перепахивающих душу работ).
Только духовный (поднимающий вопросы посмертия, познания объективной реальности и нашей роли в ней, сознательности, нравственности и т. д.)
подтекст даёт творчеству глубину и объём.
© Илья Тришулин. Апрель ’24
Арт: Владимир Сорокин, из цикла Dostoevsky-40 (сорок изображений Достоевского)