«Собеседник» пишет об избиениях в Чечне, а также ставит на обложку Навального. При этом журналисты издания живут в России. Наши коллеги из «Холода» поговорили с главным редактором «Собеседника» Олегом Ролдугиным о том, как газета существует в эпоху цензуры.
«Мы действительно остались где-то в 2010-х, — говорит тот о выборе сюжетов и героев для публикаций. — И методика работы у нас не меняется. Что выпускать, мы решаем вместе на планерке. Нет такого, чтобы главный редактор что-то спускал вниз».
Из последнего, что было в «Собеседнике»: наводнение в Орске, выступлениях студентов РГГУ против возрождения фашизма, интервью с Татьяной Лазаревой, признанной «иноагентом». Есть и еще, но не все материалы идут в печать.
«У меня сейчас лежит сверстанная полоса о многодетной матери-одиночке, которая попала в список финмониторинга как лицо, финансирующее экстремистов, — говорит Ролдугин. — У нее заблокированы счета, а ей надо как-то кормить и лечить детей. Хочется выпустить, но я понимаю, что надо как-то так проработать текст, чтобы не было подозрений в том, что мы симпатизируем экстремизму».
При этом в «Собеседнике» до сих пор печатают кроссворды и рецепты. Кроссворды оставили по просьбам политзаключенных, которые читают газету в колониях — это позволяет им «напрягать мозги». А рецепты — символ 2000-х, когда многое было гораздо безмятежнее: «Мы думали их убрать, но потом решили оставить как тот самый элемент счастливого прошлого, которое дает нам надежду».
Сейчас аудитория газеты — около ста тысяч человек, ее читают, в основном, в регионах, получая через «Почту России».
И это основная причина, по которой «Собеседник» не собирается переходить в онлайн. «Может быть, у нас не такое грандиозное количество читателей, но они у нас есть, и они воспринимают нашу газету как какую-то надежду, как глоток воздуха, как свободу. И лишать людей этого всего, причем по собственной воле, было бы нечестно».