125 лет назад в царской России родился Владимир Набоков (родившись в последний год 19 века, день своего рождения он отмечал как рожденный в веке 20-м, то есть 23 апреля, в один день с обожаемым им Шекспиром, а не с ненавистным ему Лениным). Двадцать лет спустя Набоков навсегда покинет Россию, ставшую советской, и уедет в Европу. Еще через двадцать лет он из Европы переедет в Америку. Пройдет еще двадцать лет и Набоков станет великим американским писателем, и Америку он назовет своей настоящей родиной. Но писателей много, и великих среди них тоже немало, а Набоков единственный, кто овладел мастерством настолько, что его дар слова мог с равным успехом выражаться как на русском, так и на английском языке. При этом Набоков в отличие от Хемингуэя славился отнюдь не простотой языка и мысли, а непревзойденной изящностью слога и изощрённостью структуры.
Мое знакомство с Набоковым началось с «Защиты Лужина», на «Других берегах» вспыхнула любовь, а «Дар» пробудил во мне абсолютное обожание, восторг и восхищение. Именно в такой последовательности я и советую открывать для себя творчество Набокова. Ни в коем случае не начинайте с «Лолиты». Кстати, в «Даре» Набоков (за пару до написания повести «Волшебник» и за почти двадцать до «Лолиты») мимоходом набрасывает идею будущего грозообразующего романа. И перед тем, как подходить к Набокову следует познакомиться уже в достаточной мере с модернистами.
Чтобы понимать Набокова нужно знать, что в его жизни были три основополагающих страсти: шахматы, бабочки и литература. Они в равной степени были важны для Набокова и неразрывно взаимосвязаны. Его произведения напоминают изощрённые шахматные задачи, продуманные с такой тщательностью, хитростью, ложными ходами, что знатока приведут в полный восторг, так это гениально. Поэтому Набоков не для читателей-новичков и не для равнодушных скучающих читателей, которым нужно скоротать время в пути или перед сном. Его литературные лабиринты, загадки и головоломки для опытных и пытливых читателей. Тех, кто ко всему прочему способен оценить истинную красоту, то есть красоту ради красоты, самым ярким примером проявления которой в природе являются бабочки. Набоков постоянно приводил в подтверждение этому пример мимикрии некоторых видов, не обусловленный борьбой за выживание, а как будто специально созданный для взора, способного заметить и оценить прелесть этого хитроумного явления.
Я не испытываю интереса к шахматам, страсти к бабочкам, и общению с природой я, как и многие современные люди, уделяю непростительно мало времени. Вспомнились строки из сонета (и повеяло библиотечной пылью, и рука сама потянулась поправить очки на переносице, которых я не ношу) Уильяма Вордсворта
Господень мир, его мы всюду зрим,
И смерть придет, копи или расходуй,
А в нас так мало общего с природой,
В наш подлый век мы заняты иным.
Поэтому преодоление довольно подробных набоковских отступлений, посвященных шахматам, бабочкам и природе, связь с которой для Набокова была необходимой, и ему удавалось не терять ее, живя в городе, дается мне с некоторым усилием. Но если любишь то, как Набоков пишет, а пишет он как прирожденный художник, то уже не имеет особого значения, о чем он пишет, просто любишь его… со всеми рисунками на исподе крыльев бабочек. Хочется впитать, похитить, обладать его способностью, хоть в какой-то пусть самой минимальной степени так играть словами.
В романе «Дар», последнем романе, написанном на русском языке, Набоков достиг вершины владения этим языком. Набоков считал роман «Дар» своим лучшим русским романом, находились знатоки, утверждавшие, что «Дар» это лучший роман во всей русской литературе, а по моему скромному мнению «Дар» это просто один из лучших романов во всей мировой литературе. Читаю я немало, особенно в последнее время, но редко когда я испытываю такое наслаждение. Причем начиная с эпиграфа (Набоков, предвосхищая все вопросы, уточнил, что не выдумал его), который своей простотой и точностью попал в самое сердце.
Дуб – дерево. Роза – цветок. Олень – животное.
Воробей – птица. Россия – наше отечество.
Смерть неизбежна.
П. Смирновский. Учебник русской грамматики
После «Дара» Набоков не отпускал меня, я читала одно за другим его произведения, желая продолжения.
«Дар» считается самым сложным произведением Набокова, это метароман, в котором автор сочетает почти все жанры литературы, что символично для Набокова, ведь он писал и стихи и пьесы и рассказы и эссе и переводы, но его дар мог раскрыться во всей своей неудержимой мощи только в художественной прозе. В «Даре» от лица своего героя Набоков признается «Я мечтаю когда-нибудь произвести такую прозу, где бы «мысль и музыка сошлись, как во сне складки жизни». Ему удалось воплотить эту мечту.
При этом сюжет «Дара» на первый взгляд автобиографичен, прост, понятен и даже линеен (насколько может быть линейным круг, конечно же). Действие разворачивается в течение трех лет с 1926 по 1929 годы в Берлине. Главный герой Федор Константинович Годунов-Чердынцев, подающий литературные надежды юный эмигрант из России, который зарабатывает себе на жизнь преподаванием иностранных языков или как он сам это называет «распродающий излишек барского воспитания». И тут прорывается отчаянное автобиографическое откровение.
«Вот он особенный, редкий, еще не описанный и не названный вариант человека, занимается Бог знает чем, мчится с урока на урок, тратит юность на скучное и пустое, на скверное преподавание чужих языков, - когда у него есть свой, из которого он может сделать все, что угодно - и мошку, и мамонта, и тысячу разных туч».
А в свободное от частных уроков время Федор Константинович сочиняет стихи и подумывает о написании романа.
«Считать себя бездарностью вряд ли было бы лучше, чем верить в свою гениальность: Федор Константинович сомневался в первом и допускал второе, а главное силился не поддаваться бесовскому унынию белого листа».
Но о чем или о ком будет этот роман? Под перо подворачивалась трагическая судьба юного поэта Яши, сына четы знакомых эмигрантов Чернышевских, устраивавших литературные посиделки. Яша был углом мучительного любовного треугольника, в котором он был влюблен в юношу, влюбленного в девушку, влюбленную в него, в Яшу Чернышевского. И этот треугольник находился внутри круга давней дружбы между углами. Они нашли выход - втроем уйти из жизни, Яша застрелился первым, так и не узнав, что друзья за ним не последовали. Но судьба, личность и поэзия Яши Чернышевского не вдохновляли Федора Константиновича. Тогда он подумал написать о своем отце, знаменитом натуралисте, пропавшем без вести в очередной экспедиции перед началом революции. Эта идея его захватила, он начал облекать свои воспоминания об отце в слова, объединять с воспоминаниями матери, подкреплять собранными данными о дальних краях, в которых побывал отец. Процесс и плоды этого труда составляют вторую главу романа «Дара». Но работа Федора Константиновича зашла в тупик, когда он осознал, что он «искатель словесных приключений», путешествующий только в своем воображении, не сможет с подобающей правдивостью написать о реальных странствиях отца. Он не знал, что делать и тут волею судьбы его взор упал на отрывок из юношеского дневника того, кто знал что делать, Чернышевского Николая Гавриловича.
«Забавно обстоятельный слог, кропотливо вкрапленные наречия, страсть к точке с запятой, застревание мысли в предложении и неловкие попытки ее оттуда извлечь (причем она сразу застревала в другом месте, и автору приходилось опять возиться с занозой), долбящий, бубнящий звук слов, ходом коня передвигающийся смысл в мелочном толковании своих мельчайших действий, прилипчивая нелепость этих действий (словно у человека руки были в столярном клее, и обе были левые), серьезность, вялость, честность, бледность, - все это так понравилось Федору Константиновичу, его поразило и развеселило допущение, что автор, с таким умственным и словесным стилем, мог как-либо повлиять на литературную судьбу России, что на другое же утро он выписал себе в государственной библиотеке полное собрание сочинений Чернышевского».
Что большинству людей приходит на ум при упоминании о Чернышевском, ну кроме заглавия его романа? Если честно, пожалуй, точнее, чем: «Чернышевского не читал, а так, если подумать… Прескучная, прости Господи, фигура!» ответа на этот вопрос и не найти.
Четвертая глава «Дара» являет собой подробное жизнеописание Чернышевского, выдержанное в равновесии «между своей правдой и карикатурой на нее» и передает иронию и сочувствие, которые испытывал автор к парадоксальной личности человека, ставшего символом борьбы, которой на сам деле он никогда не вел, жертвой царского режима, воздвигнутой советской властью на пьедестал почета.
«Ленин считал, что Чернышевский «единственный действительно великий писатель, который сумел с пятидесятых годов вплоть до 1888 (скостил ему один) остаться на уровне цельного философского материализма». Как-то Крупская, обернувшись на ветру к Луначарскому, с мягкой грустью сказала ему: Вряд ли кого-нибудь Владимир Ильич так любил…»
Набокову было жаль этого тихого, скромного, застенчивого, «близорукого материалиста», который был «лишен малейшего понятия об истинной сущности искусства».
Насколько Чернышевский был глух и слеп в восприятии искусства можно судить по его критическому комментарию к «Шинели» Гоголя. Композиционная идея повести не вызвала интереса у Николая Гавриловича Чернышевского, как и история бедного Акакия Акакиевича (у которого украли новую шинель, наполнявшую его жизнь смыслом все те долгие месяцы пока он голодая и отказывая себе во всем копил деньги на ее пошив) не вызвала сострадания. Наоборот, Чернышевский осуждает и обличает главного героя: «Акакий Акакиевич имел множество недостатков, при которых так и следовало ему жить и умереть, как он жил и умер. Он был круглый невежда и совершенный идиот, ни к чему не способный».
Своеобразным зеркальным отражением четвертой главы «Дара» является роман «Приглашение на казнь». Набоков написал «Приглашение на казнь» во время работы над «Даром». Главный герой романа по имени Цинцинат, как и Чернышевский заточен в крепость, ее ожидает казнь на площади, а его жена Марфинька напоминает Ольгу Сократовну Чернышевскую. Эти два произведения объединяют еще и отсылки к французскому мыслителю Делаланду (вымышленному Набоковым) и его «Трактату о тенях». В «Приглашении на казнь» строка из «Трактата о тенях» служит эпиграфом, а в «Даре» о Делаланде упоминает в своих размышлениях о том, что чего ожидать после смерти умирающий отец Яши, Федор Константинович Чернышевский.
Вот тут не могу не процитировать один из моих любимых моментов в «Даре».
«На другой день он умер, но перед тем пришел в себя, жаловался на мучения и потом сказал (в комнате было полутемно из-за спущенных штор): «Какие глупости. Конечно, ничего потом нет». Он вздохнул, прислушался к плеску и журчанию за окном и повторил необыкновенно отчетливо: «Ничего нет. Это так же ясно, как то, что идет дождь».
А между тем за окном играло на черепицах крыш весеннее солнце, небо было задумчиво и безоблачно, и верхняя квартирантка поливала цветы по краю своего балкона, и вода с журчанием стекала вниз».
Ай да Набоков!
Параллельно с творческими изысканиями Федор Константинович Годунов-Чердынцев переезжает с одного съемного жилья на другое, посещает литературные собрания, ест пирожки на сырой скамейке в сквере, покупает новые ботинки, увеличивает объем легких, читая Пушкина, и встречает свою любовь. Ее зовут Зина Мерц.
«Что его больше всего восхищало в ней? Ее совершенная понятливость, абсолютность слуха по отношению ко всему, что он сам любил».
В лекциях по русской литературе Набоков предостерегает от излишнего внимания к собственной личной жизни.
«Я не выношу копания в драгоценных биографиях великих писателей, не выношу, когда люди подсматривают в замочную скважину их жизни, не выношу вульгарности «интереса к человеку», не выношу шуршания юбок и хихиканья в коридорах времени, и ни один биограф даже краем глаза не посмеет заглянуть в мою личную жизнь».
Но при всем уважении от подсматривания удержаться я не смогла. Потому не могу не заметить, что Зина Мерц от национальности, гибели ее отца, ненавистной работы стенографисткой до первой судьбоносной встречи в Берлине, впечатления, произведенного чтением наизусть стихов Федора Константиновича, и полного понимания его мыслеощущений слишком очевидно совпадает с Верой Слоним, женой Набокова. Но в предисловии к английскому переводу «Дара» Набоков уводит читателей от мыслей о какой-либо реальной женщине, говоря, что Зина – это русская литература.
Хотя Зина явно не мифически-метафорическая дама, она из плоти и крови, но стихотворение – мольба Набокова «О поклянись, что до конца дороги ты будешь только вымыслу верна…» обращены и к любимой женщине и к русской литературе, находящейся в советское время под влиянием таких, как Чернышевский и иже с ним, которые полагали, что искусство должно быть нравственно полезным отражением реальной жизни.
Вот как в 1974 году в журнале «Наш современник» литературовед охарактеризовал творчество Набокова; «Книги Набокова – это то же, что и шахматные композиции, «сложное, восхитительное и никчемное искусство» в конечном счете «враждебное… реализму как такому».
«О, поклянись, что веришь в небылицу, что будешь только вымыслу верна, что не запрешь души своей в темницу, не скажешь, руку протянув: стена».
И вот тут самое время сказать, то все совпадения в «Даре» с жизнью Набокова не случайны, но несущественны, это не автобиография, это автобиографическая пыль из которой получается самый чистейший и честнейший вымысел.
«Да, но это получится автобиография, с массовыми казнями добрых знакомых».
«Ну, положим, - я это все так перетасую, перекручу, смешаю, разжую, отрыгну… таких своих специй добавлю, так пропитаю собой, что от автобиографии останется только пыль, - но такая пыль, конечно, из которой делается самое оранжевое небо».
И на то, что не надо чудесный крылатый вымысел привязывать канатами параллелей к реальной биографии автора Набоков явно указывает постоянным переходом от первого лица к третьему. Федор Константинович Годунов-Чердынцев не он, он его герой, как и все остальные, просто созданное воображением он дополняет штрихами из памяти.
Когда я читала «Другие берега» - автобиографию Набокова, написанную им самим, всего одно предложение: «Будущему узкому специалисту-словеснику будет небезынтересно проследить, как именно изменился, передаче литературному герою (в моем романе «Дар»), случай, бывший с автором в детстве» так меня заинтриговало, что прозвучало для меня как призыв к действию.
Федор Константинович Годунов-Чердынцев выдуманный, как и Лужин, коего интровертностью он и напоминает.
Мне очень понравилась сцена, когда мать Яши, Александра Яковлевна Чернышевская помогала Федору Константиновичу договориться насчет комнаты.
«Понятно, не исключается, что уже сдано, но я все-таки советовала бы вам с ней созвониться».
«О, непременно», - сказал Федор Константинович.
«Так как я знаю вас, - продолжала Александра Яковлевна, уже перелистывая черную записную книжку, - и так как знаю, что вы сами никогда не позвоните…»
«Завтра же», - сказал Федор Константинович.
«… так как вы этого никогда не сделаете… Уланд сорок восемь тридцать один… то сделаю это я. Сейчас соединю вас, и вы у нее спросите».
«Постойте, постойте, – заволновался Федор Константинович, - я абсолютно не знаю, что нужно спрашивать».
«Не беспокойтесь, она сама вам все скажет», - и Александра Яковлевна, быстрым шепотом повторив номер, потянулась к столику с аппаратом».
И как для Лужина, для Федора Константиновича другой мир имеет большее значение нежели окружающая действительность.
«Застенчивый и взыскательный, живя всегда в гору, тратя все свои силы на преследование бесчисленных существ, мелькавших в нем, словно на заре в мифологической роще, он уже не мог принуждать себя к общению с людьми для заработка и забавы, а потому был беден и одинок».
«Дар», как и «Другие берега» наполнен тоской по России, по России, которую он так любил и которую у него навсегда отняли. Но он не сомневался, что вернется, что будет жить там. Он верил, несмотря на десятилетия замкнутого безвоздушного пространства социалистического реализма, у людей, в крови которых течет поэзия Пушкина не отнять чутья к настоящему искусству.
«А когда мы вернемся в Россию? Какой идиотской сентиментальностью, каким хищным стоном должна звучать эта наша невинная надежда для оседлых россиян. А ведь она не историческая, только человеческая, - но как им объяснить? Мне-то, конечно, легче, чем другому, жить вне России, потому что я наверняка знаю, что вернусь, - во-первых, потому что увез с собой от нее ключи, а во-вторых, потому что все равно когда, через сто, через двести лет, - буду жить там в своих книгах, или хотя бы в подстрочном примечании исследователя».