Образы мяса, насилия и экологической катастрофы составляют тематическое ядро музыки Cattle Decapitation, дэтграйнд-группы из Сан-Диего, образованной в 1996 году. Что типично для этого жанра, тексты песен, написанные вокалистом Трэвисом Райаном, кажутся пропитанными свиной кровью и человеческими экскрементами и покрытыми пылью разрушенных цивилизаций.
Эти мотивы визуально распространяются на обложки альбомов, мерч и видеоклипы, образуя тематическую сеть соответствующих изображений. Повторяющийся мотив, который особенно выделяет группу: это инверсия власти между человеком и животным (точнее, человеком и скотом). С этим связаны дальнейшие инверсии, где смерть становится жизнью, а жизнь - смертью, где эволюционный и цивилизационный прогресс превращается в распадающуюся петлю, вечное возвращение самсарической катастрофы.
Как критическая концепция, инверсия обычно восходит к отрывку из работы Фридриха Энгельса, известной по цитатам и комментариям, например, Франца Фанона. Энгельс говорит о главных героях романа Даниэля Дефо "Робинзон Крузо" (1719):
Если Крузо смог раздобыть для себя шпагу, то мы вправе предположить, что в одно прекрасное утро Пятница может появиться с заряженным револьвером в руке, и тогда все отношения "силы" будут перевернуты. Пятница командует, а Крузо вынужден работать.
В искусствоведении понятие инверсии Энгельса связывают с так называемым "ложным сознанием". Существовал особый жанр гравюр, появившийся в XVI веке, изображающий перевернутые отношения, связанные с пословичными дихотомиями. Как объясняет Дэвид Кунцле, эти картины основаны на принципе иерархической инверсии (жена берет на себя мужскую роль, дети наказывают родителей, слуга командует хозяином, животное убивает охотника, добыча охотится на хищника и т. д.). Природные и социальные невозможности, представленные в "ложном сознании" используются уже не как отдельные риторические и метафорические фигуры, а ради них самих и как составляющие целостного мира, который в любой момент социального стресса может быть воспринят как существующая, или угрожающая, или желаемая реальность. Если только большинство картин не иллюстрируют просто словесную бессмыслицу, они позиционируют социальную революцию.
Такие мотивы указывают на иерархические отношения, признавая, что каждая обозначенная оппозиция опирается на возможность своего разворота. Они изображают социальные потрясения в комической манере, предполагая возможность нового порядка, который на первый взгляд может показаться абсурдным, но, если вдуматься, шокирующе реальным.
Часто в центре внимания оказываются классовые отношения: крестьянин едет верхом, а король идет пешком, слуга арестовывает хозяина и т.д. В других случаях они также переворачивают отношения между животным и человеком, или добычей и хищником: птицы едят человека, осел гонит хозяина, овца ест волка и т.д. Иногда животное восстает против человека: бык забивает мясника, свинья потрошит мясника, или попугай учит человека в клетке говорить. Именно с этими образами мы подходим к тематическому изучению творчества Cattle Decapitation.
По мнению Джеймса К. Скотта, мотивы инверсии человек/животное могут показаться менее очевидными, чем простое обращение дихотомии хозяин/раб. Для Скотта изображения двух гусей, вращающих человека на вертеле над огнем, кажутся менее значимыми, граничащими, даже с чисто абсурдистской комедией концептуальной несочетаемости. С этой точки зрения, такие образы могут стать подрывными только через акт аллегорической интерпретации: лиса - это закон, питающийся гусями, символизирующими экономически бедных, и т. д. Однако такая интерпретация лишь подразумевает, что само понятие животной этики или политики кажется интерпретатору абсурдным. У Cattle Decapitation, с другой стороны, именно дихотомия между животным и человеком должна быть низвергнута, поскольку она формирует иерархию, еще более жестокую, чем иерархия между правящим и рабочим классами.
Вспомните жуткие обложки их альбомов. Артворк самоизданного дебютника «Ten Torments of the Damned (1997) представляет собой прямую аллюзию на традиционные мотивы заклания быком мясника в картинах "Перевернутого мира", на нем изображен человек с головой быка, собирающийся обезглавить быка с человеческим лицом.
Это изображение наводит на мысль о том, что название группы «Обезглавливание (рогатого) скота» отсылает не только к акту обезглавливания человеком животного, но и к тому, что животные восстают, чтобы самим стать обезглавливателями людей: благодаря игривому использованию двойного смысла, оно включает в себя собственно инверсию.
Более грубо, в песне "Long-Pig Chef and the Hairless Goat" (2002) говорится об "оргазмическом обезглавливании человеческого скота".
Обложка выбрана не ради чистого шока. Хотя она и вписывается в рамки грайндкор-традиции, которая основана на изображении насилия, она еще больше нарушает эти рамки, поскольку уничтожает структурные иерархии, присущие жанру. Мясная резня, забой и превращение людей в куски мяса - распространенный мотив в лирике дэтграйнда.
В данном случае это - шаг вперед, поскольку насилие жанра начинает разрушать свои собственные идеологические иерархии. Через инверсию животных возникает ситуация, при которой нарушается женоненавистническая власть дэт-метала и грайндкора, а также антропоцентрическая традиция гуманистической морали, которые, очевидно, возмущены этим жанром.
Как отмечает Розмари Оверелл, жестокость грайндкора часто опирается на отношения мужского и женского начал в отношениях убийца/жертва. Навязчиво распространенный мотив изображает мужчину-серийного убийцу и насильника в акте, который особенно часто втречается в творчестве голландской дэт-метал группы Prostitute Disfigurement. В этом отношении дэт-грайнд и грайндкор, хотя и кажутся трансгрессивными, соответствуют современной мясной культуре в целом: поедание и убийство животных становится мужественным, женоненавистническая жестокость по отношению к женщинам концептуализируется в терминах анимализации, а женщины редуцируются и овеществляются как чистые "куски мяса".
Томас подчеркивает, что западная этика человеческого господства не только исключает животных из "сферы человеческих забот", но и узаконивает насилие в отношении всех людей, считающихся менее человечными. С этой точки зрения, мясная культура покоится на том же концептуальном и идеологическом фундаменте, что и культура изнасилования, расизм, рабство.
По аналогичной схеме Жака Дерриды, который, как известно, решил добавить префикс carno- к своему понятию "фаллический "логоцентризм" Запада", чтобы подчеркнуть, как в культуре, где доминируют и воспроизводятся жертвенные обряды, женщины оказываются в подчиненном положении по отношению к мужчинам, а животные - по отношению к обоим.
Воздвигнутый на пьедестал мужчина, свободный субъект, определяет женщину как лишенную присутствия фаллоса, так же как и животное, в свою очередь, понимается в терминах отсутствия языка, разума, сознания и рефлексии.
По мнению Дерриды, именно поедая другого, превращая его в объект для потребления, человек "создает внутреннее пространство, которое и есть субъект".
Соответственно, дело не только в том, что животное становится лишенным защиты закона, находясь за пределами судебной власти, но скорее в том, что сам закон представляет собой жертвенную структуру, опирающуюся на возможность "некриминального предания смерти".
На этом "карнофаллогоцентрическом" фоне образцы такие стили, как дэт-метал и грайндкор и их подстили (дэтграйнд, горграйнд, порнограйнд и т.д.) могут рассматриваться как несущие в себе потенциал для разрушения гуманистической морали, не только из-за шокирующей откровенности жанров, но и из-за их способности дезентегрировать насильственное овеществление, посредством которого животные, женщины и так далее превращаются в мясо. Как и многие фильмы ужасов, дэтграйнд наглядно демонстрирует апофеоз доминирующей мужской сексуальности, которая выражается в изнасиловании, расчленении, приготовлении и поедании феминизированной, животной плоти. Но музыка может начать дальнейшую атаку против политической власти, делая явным тот факт, что, как остроумно подчеркивает Деррида, "шеф-повар должен быть пожирателем плоти".
Как говорит Деррида: «в наших странах у кого есть шанс стать шефом государства, публично заявив о том, что он или она является вегетарианцем?»
Быть субъектом, владеть субъектом, говорить с авторитетом от имени субъекта, нужно делать это с мужской мужественностью, как тот, который "принимает жертву и ест плоть".
Следовательно, как отмечает Дерек Этридж, Деррида может сам "оживленно говорить о карнофаллогоцентризме, в то же время с упоением поедая тарелку стейка тартар".
Cattle Decapitation роль едока интересует меньше, чем роль едоков, поскольку они стремятся поставить жертвенную структуру на голову, используя насильственный потенциал дэтграйнда в направлении, которое больше не рискует просто закрепить концептуальный фундамент гуманистической морали, а нацелено на ее разрушение.
В своего рода свирепом материализме все становятся мясом, а плоть и земля - главным материалом мира. Патриархальный порядок грайндкора заменяется хаотическим насилием, где все отношения должны быть препарированы, поменяны местами, а затем они вновь должны собираться в новые жуткие комбинации.
Довольно странный результат – не политика радужной солидарности, а мстительный акт "насильственного изменения пола", жестокое превращение мужчины-гомофоба в то, что он больше всего презирает: "Разрез по стволу и вокруг венечной борозды, / Раскрытие пенильной мышцы, обнажая уретру / Добро пожаловать в принудительную гендерную дисфорию / Каково это -быть теперь женщиной, а не мужчиной?"
Оппозиции не разбираются, а переворачиваются, и позиция оппонента безжалостно подтверждается. В результате инверсия переходит в колебание между отвращением и желанием насилия, поскольку единственный способ покончить с господством человека в данном случае – это только покончить с самим человеком.
Видеоклип на песню "Forced Gender Reassignment", снятый режиссером Митчем Масси, вызвал споры в интернете и был запрещен на YouTube и Vimeo.
В то время как многие комментарии касались просто визуальной жестокости, некоторые затронули вопрос о том, следует ли рассматривать эти жуткие изображения, как имеющие политический смысл, или это просто спекуляция на неоправданном насилии.
В видеоролике подробно рассказывается о том, как религиозных протестующих против геев похищают и заставляют пройти жестокую процедуру "смены пола", когда гениталии мужчины и женщины отрезаются или зашиваются, а затем снова прикрепляются к партнеру противоположного пола. Таким образом, группа делает явные отсылки к теме инверсии.
Официальный пресс-релиз описывает клип как "кровавую, непристойно графическую и откровенно напряженную историю о том, что может произойти, когда все перевернется с ног на голову. Вера ослепляет людей до такой степени, что они не могут заниматься своими делами и просто позволить другим быть собой".
Кроме того, Райан утверждает, что "песня о том, чтобы взять определенные религиозные секты и показать им, каково это - быть на месте другого человека - того, чья жизнь просто отличается от их собственной".
Неудивительно, что клип был осужден как банальная история мести, заслоняющая своим тупым эпатажем любой потенциальный политический посыл. Как заявил один обеспокоенный комментатор, "то, что они делают в видео, не является пропорциональным ответом этим людям".
Подобные мнения звучат даже в положительных рецензиях, которые заявляют, что видео "на самом деле не о гомофобах, а о ненависти, чистой и простой":
В происходящем нет ни капли разума или поэтической справедливости: гомофобы, безусловно, дерьмовые люди, но заслуживают ли они того, что с ними происходит?
Существует довольно большой разрыв между написанием песен о расправе над работниками скотобойни за их преступления против животных и хладнокровными пытками некоторых сомнительных, с точки зрения морали, протестующих.
В дополнение к базовой справедливости идеологии "око за око", мы получаем художественное представление об абсолютной дистанции по отношению к инаковости другого, о том, какие крайние средства необходимы для грубейшего приближения к опыту гомосексуалистов, то есть отчуждение по отношению к собственному телу, жуткой телесности, состоящей в существенной степени из органов "неправильного" пола, абсолютно чуждых самих по себе. Наряду с висцеральной экспликацией символического насилия, мы получаем намек на воплощенную болезненность гендерной дисфории как таковой. Уже одно это наводит на мысль, что клип стоит того, чтобы разобраться в нем и отнестись к нему серьезно.
Очевидно, что Cattle Decapitation отнюдь не предполагает хиппи-политику уживчивости с кем-то. Скорее, это атака против жестокости, преследующей сам пафос гуманизма. В отличие от The Smiths, они не довольствуются сентиментальным негодованием, вызванным изображениями милых существ, которые умирают без всякой причины.
Согласно структуре инверсии, мясо - это не только убийство (как в названии знаменитого гимна The Smiths в защиту животных), но оно должно возвышаться до убийства. Дело не в том, что "хныканье телки может стать человеческим криком", как это показывает Моррисси, а в том, что телка вызовет человеческий плач, когда вол и мясник поменяются местами.
Инверсия не просто влечет за собой демонтаж дихотомий, приводящий к плоской однородности отсутствия трения. Юм, рассуждая о самоубийстве, как известно, заявил, что "жизнь человека имеет для Вселенной не большее значение, чем жизнь устрицы".
То есть, с отстраненной "точки зрения Абсолюта" (Славой Жижек), все равноценно, поскольку одинаково безвозмездно. По мере того, как этика смещает гуманистический центр, возникает напряжение между тотальной Гайей и множественными сингулярностями, напряжение, хорошо обобщенное в понятии Деррида "огромная множественность других живых существ, которые никак не могут быть гомогенизированы, разве что с помощью насилия".
У Cattle Decapitation инверсия животных происходит на обоих уровнях, как нарушение космического порядка, когда богоподобное регулирование вселенского цикла смерти и возрождения переходит под копыта бычьих божеств, так и локального порядка, когда кастрированный бык расправляется с мясником и вешает его на крюки фабричной фермы. С одной стороны, все перспективы отрицаются, с другой - все перспективы утверждаются. Таким образом, мы видим человека с чуждой точки зрения другого, то есть устрицы Юма или, лучше сказать, акулы: "Вы называете их людьми, а мы называем это обед". Ибо темное зеркало аргументации Юма - это, конечно же, зеркало, поднятое Садом:
Только в соответствии с жестокими иерархиями антропоцентризма мы можем утверждать, "что нет ничего плохого в том, чтобы зарезать свинью для еды, в то время как нет ничего хуже, чем совершить ту же операцию над человеком".
Если жизнь человека равна жизни устрицы, то поедание человека в равной степени оправдано.
Однако у Cattle Decapitation насилие над человеком продиктовано не нигилизмом, а скорее предчувствием, что только убийство человека может положить конец человеческой тирании. Поскольку бык и мясник перевернуты с ног на голову, мы вынуждены отстраниться от позиции центра, но прежде чем мы сможем даже представить себе точку зрения тотальной Гайи или мириады точек зрения множественности, мы, как люди, должны признать свою собственную чудовищность, увиденную с точки зрения наших подчиненных.
Если итоговая позиция и является антигуманистической, то потому, что она проистекает из ярости и отчаяния угнетенных, пытающихся освободиться от вполне реального и конкретного набора социальных отношений, от пут тех, кто поймал их на поводки и заковал в цепи, запер в сараях и ящиках для кормления скота, повесил их болтаться на крюки для мяса, все еще находящихся в сознании, даже когда им перерезали горло.
Как часто отмечают теоретики деконструктивизма, такое смещение перспективы не отменит однобокой оппозиции. С другой стороны, она получает свою диалектическую энергию именно от поддержания оппозиции через реверсию, через переключение локуса власти с одного конца на другой.
В этом смысле переворачивание мира с ног на голову приведет к тому, что Cattle Decapitation подводит нас к позиции, которую вполне можно назвать "животноводческой".
Вместо постмодернистской инерции оппозиция работает, устанавливая новую точку доминирования, стремящуюся агрессивно уничтожить существующую.
В результате возникает своего рода самсарический круг, то есть повторяющийся цикл рождения, смерти и возрождения, или производства, катастрофы и творчества, в некоторых восточных религиях это называется этикой вечного возвращения. Уплощение отношений не предшествует насилию, как в выровненной вселенной равных людей и устриц, но оно должно вечно смещаться и воспроизводиться посредством насильственных циклических процессов. Как таковое, оно зависит от производства новых и всегда уже разрушающихся иерархий власти.
Через инверсию животных постгуманизм становится постапокалиптическим: он представляет собой насильственный переворот доминирующей цивилизации во всей ее полноте. Однако, поскольку существование как таковое преобладает без людей, он является апокалиптическим только при рассмотрении с той самой гуманистической перспективы, которая теперь утрачивает свою актуальность. Как подчеркивает Элизабет Грош, человеку, как и всем формам жизни, суждено быть преодоленным, "кратковременной вспышкой в истории и космологии, которая остается принципиально безразличной к этому временному извержению".
Cattle Decapitation представляют себе время, когда изучение человека можно будет проводить только как "скатантропологию", исследуя не человеческую природу, а "человеческий навоз".
Это перекликается с несколькими аргументами, недавно выдвинутыми постгуманистическими и феминистскими неоматериалистами.
Например, Джейн Беннетт вслед за Дарвином указывает на то, что черви помогают сохранить человеческие цивилизации для будущих археологических раскопок, покрывая своими личинками наши остатки артефактов. Но, как и Грош, Cattle Decapitation идут на шаг вперед, стремясь не только вписать животных в человеческую историю, но и представить естественную историю или эволюцию за пределами тех самых пределов, в которых находится человек.
Здесь весь человек погребен в своих собственных останках и таким образом сохранен для грядущей эпохи личинок-мутантов. В скатантропологическую эпоху этика будет столь же неизбежно постгуманистической, как гуманистическая этика - постдинозавровой, заботясь, в лучшем случае, о костях и безоаровых камнях: только катастрофа может принести радикальные перемены нам, "собратьям по будущим окаменелостям".
В самсаре отстраненная универсальная и расположенная подчиненная объединяются в этику "истребления и регенезиса": "Разложение - болезненная демонстрация / Круговорота жизни во всем ее величии ".
Таким образом, вторая инверсия переворачивает с ног на голову отношения между жизнью и смертью: жизнь - это уже не то, что нужно питать, чтобы преобладать, а то, что должно быть уничтожено, чтобы взрастить новое.
Мы становимся землей и пищей для поколений чужих. В эпоху человека множество видов были, чтобы прокормить один; в эпоху личинок один вид убивается, чтобы накормить многих. Эти мотивы объединены на обложке альбома «Humanure», где корова испражняется кровавой массой человеческих останков. Или, говоря бессмертными словами Slipknot: "Люди = дерьмо ".
Уничтожая себе подобных, серийный убийца-садист и каннибал становится как агент перемен, более радикальный, чем любой социалист-мясоед, более добродетельный, чем любой гуманист-мясоед. Безжалостно убивая животных, человек отрицает свое собственное оправдание. С другой стороны, в геноциде он действует как инструмент для своего абсолютного другого, справедливых кармических божественных существ, которые сами являются жестокими мясниками с бычьими головами и копытами.
Возможно, этих божеств можно связать с описанием Эдуарда фон Гартмана, взятым из его "Философии бессознательного": стремление к полному исчезновению, действующее как движущая сила всех живых существ. По мнению Гартмана, человек создан для достижения полного уничтожения, чтобы положить конец всем страданиям, и поэтому он стремится уничтожить все живое, в том числе и самого себя.
Серийный убийца просто "чистит " человеческую популяцию. Пьер Клоссовски, говоря о Саде, называет его "категорическим императивом космического трибунала который требует уничтожения всего человеческого". На вопрос "почему? убийца может просто ответить: "Потому что ты человек... ".
По мнению Сада, убийство - это не преступление против природы, а ее орудие, "поскольку она сама - великая убийца, и поскольку единственная причина ее убийств - получение от массового уничтожения литых существ возможность переделать их заново".
Следовательно, самый "злой человек на земле, самый отвратительный, самый свирепый, самый варварский и самый неутомимый убийца, таким образом, является лишь выразителем ее желаний, проводником ее воли и верным проводником ее капризов".
Клоссовски интерпретирует философию Сада как онтологию движения к смерти, отказываясь рассматривать смерть как возвращение к неживому неорганическому состоянию. Напротив, смерть наполнена жизнью, и именно она позволяет человеку выйти за пределы conatus и открыться для жизненного производства, выходящего за рамки однородных понятий: особь, вид и даже царство. Разлагаясь, мертвая материя доказывает, что она не инертна; она обогащает почву, удобряет ее и служит для регенерации других царств, так же как и своего собственного". В этом смысле Сад приближается к своего рода темному материализму, находящемуся между бергсоновской категорией виртуальности и понятием Дерриды о жизни как множественности отношений между множеством форм живого и мертвого.
И Сад, и Cattle Decapitation утверждают всю глубину насилия, присущего циклической модели жизни.Человек превращается в пасту и замазку, из которой лепятся новые люди.
Цикл жизни - это цикл дерьма. Человек рождается из дерьма и рождает дерьмо, превращая акт деторождения в акт дефекации. Он умирает от рака, полипов и "желудочно-кишечных кошмаров ", вызванных годами переваривания "фетишистской плоти " и фекалий, упакованных как пища. Это не гипербола. Сегодня, когда люди умирают от "болезни гамбургеров", они умирают от бактерий, попавших в пищу в результате смешивания фекалий и мяса во время производства. На наших повседневных пищевых фабриках, мерзкое мясо, кишащее личинками, превращается в детское питание, а куриное мясо впитало в себя воду, наполненную фекалиями, или то, что в промышленности тайно называют "фекальный суп". В современной мясной культуре покупатели буквально тратят свои деньги на куриное дерьмо. Ибо, как поясняет мясной инспектор Министерства сельского хозяйства США: "Раньше мы обрезали с мяса. Затем мы смывали дерьмо с мяса. Теперь потребитель ест дерьмо с мяса".
У Cattle Decapitation, человек, умерший от употребления дерьма и прогорклого животного, может сгнить, чтобы родить новых животных. Наконец, уже будучи мертвым, он становится питательной средой для множества новых существ, таких как: блохи и мухи; личинки и клещи; глисты, а также другие "вторичные продукты жизнедеятельности человека".
Как сказано в “A Body Farm” ("Ферме тел"): "За каждую жизнь, которую я забираю, я создаю экосистему ".
Славой Жижек прокомментировал песню "Circle of Life" из диснеевского мультфильма "Король Лев" (1994), отметив, что в ней оценку самсары "конечно же поют львы: "Жизнь - это большой круг, мы едим зебр, зебры едят траву; но потом, когда мы умираем и возвращаемся на землю, мы тоже питаемся травой, и круг замыкается - это лучшее послание, которое только можно себе представить для тех, кто находится наверху". Что нужно от политической критики, по мнению Жижека, так это желание не просто поменять свою позицию - "нижняя кормушка, прокладывающая себе путь наверх ", но и изменить сам круг.
В постчеловеческой скатантропологической перспективе позиция Жижека кажется слишком тесно связанной с антропоцентрическим взглядом на человека как на привилегированного агента, действующего в ограниченных рамках цивилизованного общества. Ограниченность такой позиции становится очевидной при рассмотрении вымышленного контрпримера Жижека - версии песни, которую, как воображается, поет отец-еврей в фильме Роберто Бениньи "Жизнь прекрасна" (1997):
Нацисты убивают нас здесь, в Освенциме, но ты должен видеть, сын мой, что все это - часть большого круга жизни: сами нацисты умрут и превратятся в удобрение для травы, которую будут есть коровы; коров забьют, а мы съедим их мясо в наших пирогах.
Риторическая сила такого примера основывается на его гуманистическом пафосе. Хотя саркастически выражая отвращение к жестокости нацистского Холокоста, он не признает насилия, подобного концлагерному, присущего самому гуманизму (о котором говорит даже Деррида):
В печально известной антивегетарианской политике Жижека, где человек, воздерживающийся от употребления мяса, сразу же становится менее человеком, более животным, коровы немыслимы как нечто иное, чем белковая начинка для пирога, предназначенная для потребления человеком.
С точки зрения быка, корова, закованная в кандалы, и кошерный еврей представляют собой равную угрозу, а забой по правилам шехиты - всего лишь еще одна форма убийства. Таким образом, инверсия животных предполагает сдвиг, выходящий за рамки радикальной гуманистической политики.
По мнению Джоанны Демерс, читая постапокалиптическую фантастику, легко поддаться представлению о том, что "постчеловеческий мир будет более прекрасным и мирным местом", и таким образом начать верить в "возможность, которая в действительности не дает никаких возможности вообще".
С радикально скатантропологической точки зрения, с другой стороны, появление новых лесов на промышленных руинах человеческой цивилизации полно возможностей и ничего, кроме возможностей, - возможностей, ставших возможными именно благодаря катастрофе, перевернувшей человеческий мир с ног на голову. Через человеческий апокалипсис возникают новые жизненно важные экологии, "труп которых теперь дает жизнь гармонично". Таким образом, эволюция становится деэволюцией, вечным возвращением мутантов и монстров, отфильтрованных "через генетическую аномалию".
Цивилизационный прогресс приводит к технологизированному скотоложству, а человек - просто ошибка, гестационная мутация, эволюционировавшая из фекалий. Появление интеллекта само по себе является зарождающейся катастрофой, призывающей к меланхолической ностальгии по темным эволюционным истокам: "Если бы мы оставались лишайниками, если бы у нас не было интеллекта... это был бы рай".
Как показывает обложка альбома «Monolith of Inhumanity» (2012) с очевидными аллюзиями на фильм Стэнли Кубрика «2001 год: Космическая одиссея» (1968), начало и конец - одинаково варварские моменты в истории человечества.
Благодаря своей разрушительной силе технология сама по себе таит в себе потенциал уничтожения насилия посредством насилия. Ссылаясь на "Божественную ересь", мы можем сказать, что и первая дубина с бедренной костью, и медленно разлагающаяся резиновая шина – два равнозначных проявления человеческих артефактов как "монолитных устройств Судного дня".
Тогда как Гартман считал, что человек XIX века не в состоянии выполнить свое предназначение самоуничтожения, философ, тем не менее, представлял себе будущее, в котором человечество собрало практические технологические средства, чтобы иметь возможность сделать выбор в пользу прекращения своего существования.
Работая в традиции Гартмана, Ульрих Хорстманн утверждает, что апокалиптическая и "антропофугальная" философия "Menschenflucht", это состояние экзистенциального мира, достигаемое через бегство человека от мира.
Как и Cattle Decapitation, Хорстманн находит в истории человечества не что иное, как обширную скотобойню, "непрерывные литания рубящих, режущих, колющих, рубящих, монотонность резни и размозжения черепов".
Рай находится не в доцивилизационной невинности, а в окончательном изгнании человека: "Истинный сад Эдем - это запустение". Но в отличие от Гартмана, Хорстманн считает, что такое уничтожение стало реально достижимым для современного человека благодаря развитию передовых ядерных, биологических и химических технологий.
У Cattle Decapitation подобные темы лаконично представлены в такой песне, как "Everyone Deserves to Die".
Группа, похоже, присоединяется к немецким пессимистам, рассматривая "самоуничтожающегося человека-паразита ", как прежде всего "самодвижущуюся машину смерти", идущую к "добровольному вымиранию человечества".
Является ли самоубийство, таким образом, единственным жизнеспособным этическим вариантом? Мы должны помнить, что у Cattle Decapitation, чьи произведения все же скорее художественные, чем философские, тематическая образность представлена именно как тема, то есть как смысл, а не перформативное действие. В отличие от Филиппа Майнлендера, Райан не складывает свои опубликованные работы в стопку, чтобы сформировать платформу, на которой можно повеситься. Скорее, группа исполняет музыку, коммуницирующую в современной политической ситуации. С точки зрения Абсолюта, они фаталисты: самсарический цикл вечной катастрофы неизбежен. Тем не менее, музыка как послание все еще исполняется и направлена на то, что Жижек называет "конечным агентом, вовлеченным в земную борьбу".
Как художественная тема, радикальный антигуманизм все еще может быть общиной того, что Леви Р. Брайант называет "онтологией, где люди больше не являются монархами бытия, но вместо этого находятся среди существ, запутаны в существах и вовлечены в другие существа", или то, что Грош называет "онтологией, дающей жизнь гармонично".
"Перспективизм, который всегда соотносится с воспринимающим, движущимся, действующим телом и его конкретной морфологии.... и способы, с помощью которых каждый вид, от самого скромного до самого сложного, ориентирует свой мир в соответствии со своими интересами, возможностями, знаниями и использованием".
Cattle Decapitation позволяют нам приблизиться, в тематическом и художественном плане, к критической точке, где постгуманизм начинает чувствовать себя неуютно даже для такого ярого сторонника онтологической плоскостности, как Беннетт. Для последнего понятие плоской экосистемы должно быть тщательно отделено от понятия демократически (и в основном гуманистически) упорядоченного общественного общества; просто не существует возможности для государства "настолько эгалитарного, что важные человеческие потребности, такие как здоровье или выживание, не имели бы приоритета".
В этот момент Беннетт, следуя Жаку Рансьеру, но в отличие от Гроша, похоже, отказывается от онтологии различий ради онтологии сходства, где человеческая очевидность заново вписана в этический и политический центр, окруженный традиционной бездной языка: как она прямо говорит: "Мой конатус не позволит мне полностью "горизонтализировать" мир".
Ни Брайант, ни Грош не заинтересованы в абсолютном равенстве отделенной целостности, однако их модели все же допускают бесконечное число перспективных сдвигов, включая жестокую, кровожадную, тираническую инверсию раба, добывающего оружие, или быка, зарубающего мясника.
В отличие от этого, модель Беннета рискует вернуться к традиционному представлению о постепенно "расширяющемся круге", где "больше нелюдей" просто признается "большим количеством способов" фиксированным, суверенным центром.
В чем же тогда заключается политический посыл лирики Cattle Decapitation?
Поначалу она кажется неразборчивой из-за использования экстремального вокала. Это может показаться подходящим для мотива инверсии животных, выражающего становление человеческого голоса животным или разрушения животным того самого языкового порядка, который он так часто отрицает.
Оверелл ассоциирует вокал грайндкора с деградацией речи в лакановский лаязык, "досимволический и догендерный лепет младенца".
В лакановской традиции Юлии Кристевой описывается коммуникативный порядок в терминах символической регулярности, основанной на колеблющихся, эфемерных и телесных формах долингвистического семиозиса тела. С этой точки зрения, чистый смысл упорядоченной речи всегда может быть нарушен телесностью органов речи, каждое сообщение, таким образом, работает против своего собственного висцерального зерна.
Однако Райана следует рассматривать как человека, выходящего за рамки Лакана и, в манере Дерриды, вопрошающего.
Деррида, как критически исследующий пропасть, отделяющую животное от человека, заменяет господство главного сигнификатора множественностью способов, в которых способность формировать коммуникативные следы вытекает из самой материальности.
Аналогии можно найти в попытке Гроша понять язык в соответствии с моделью нецентрированной витальности.
По ее мнению, все виды и стадии языковой разработки, «от славных ритмических танцев пчел до феромональных импульсов муравьев» существуют не как неразвитые стадии, кульминацией которых является человеческий язык, а бок о бок, паратактически, а не иерархически. Для Гроша язык - это лишь один из путей, исходящий из аффективных возможностей определенных органов, делающих возможными определенные звуки, а в дальнейшем - песни, вокализации, музыкальные каденции и т. д.
Если сравнивать музыку Cattle Decapitation с кристеванской моделью, все кажется наоборот: рычание животного семиозиса скорее нарушается давящей осмысленностью, спуск или деградация, но не в шум, а в смысл.
Помещая грайндкор-вокал в знаковый коммуникативный контекст обложек альбомов, клипов, футболок, официальных сайтов, интервью и текстов песен в буклете, сопровождающих каждый альбом, телесная сила, казалось бы, неартикулированной музыки направляет слушателя к этическому и политическому императиву, подчеркивающему актуальность их повседневного взаимодействия с миром. Таким образом, происходит окончательная инверсия между звуком и смыслом, в результате которой сама жестокость дэтграйнда и упивание беспричинными образами экстремального насилия меркнут по сравнению с преобладающей жестокостью нашей, казалось бы, мирной повседневной мясной культуры.
Творчество Cattle Decapitation демонстрирует, как "скандальные" и кажущиеся экстремальными образы насилия в дэтграйнде на самом деле формируют идеологическую основу, а также материальные практики мистифицированного и овеществленного насильственного взаимодействия человечества со значимыми другими.
Используя потенциал насилия, шума и разрушения, Cattle Decapitation позволяют посланию дэтграйнда стать, почти против собственной воли, посланием отказа от насилия, а не его производства.
Вместо заключения мы можем, посмотреть на текст жуткой "Chunk Blower":
Экстремальное, беспричинное ультранасилие? Не более чем простейшая инверсия, замена одного привилегированного мяса на другое, в ужасающем аду, который мы небрежно называем модернизированной пищевой промышленностью.