Ночь навалилась на деревню, как холодный труп, придавив ее своей тяжестью. Туман, густой и липкий, как разлагающаяся плоть, полз по земле, заполняя собой каждый уголок, каждую щель. Внутри избы, где Николай склонился над дневником деда, воздух был спертым и тяжелым, словно насыщенным запахом затхлости и тлена. Стены, покрытые зеленоватой плесенью, будто пульсировали, и казалось, что в них копошится что-то живое. По углам шевелились коконы паутины, в которых что-то мерзко похрустывало.
При свете свечи, чье пламя дергалось, как повешенный на виселице, Николай разбирал записи деда. Почерк был рваным и неровным, словно написанным рукой, сведенной судорогой. Слова складывались в картины, от которых волосы на затылке Николая вставали дыбом: ритуалы с использованием крови и костей, описания существ с бесчисленными глазами и голосами, пророчества о грядущей тьме. С каждой страницей, кожа Николая становилась все холоднее, а сердце билось все чаще, словно загнанная птица в клетке.
Вдруг, послышался скрежет, будто кто-то водит ногтями по стеклу. Николай замер, прислушиваясь. Скрежет повторился, на этот раз ближе, и к нему добавился звук, похожий на мокрое чавканье. Медленно, словно боясь спугнуть невидимого гостя, Николай повернул голову к окну. На заиндевевшем стекле он увидел отпечаток ладони, но не человеческой, а с длинными, тонкими пальцами, заканчивающимися острыми, как иглы, когтями. И в самом центре ладони, там, где должна быть линия жизни, зияла дыра, из которой сочилась густая, черная жидкость. В этот момент, свеча мигнула и погасла, оставив Николая в полной темноте, один на один с тем, что поджидало его за окном.