Автор: Людмила Белогорская
Мало кто, за исключением колхозного начальства, знал его фамилию. В глаза звали Василием, Васькой, за глаза – Якут. Что тут такого? Тем более что по национальности дядя Вася якутом и был. Как его занесло из родной то ли тайги, то ли тундры в маленькое село в Южной Сибири, также никто не знал. Впрочем, никто особо не любопытствовал – живёт человек, и ладно.
Жил он с женой Анфисой, местной уроженкой, в маленьком домике на самом краю села, на отшибе. За их огородом уже начинались луга с высокой сочной травой. У Анфисы где-то в городе жил взрослый сын от первого брака, о матери вспоминал редко, наведывался обычно раз в год после сбора урожая. Вот и вышла она, чтобы не остаться на старости лет в одиночестве, за приезжего молодца. Так уж получилось, что лучшей партии не нашла, мужики в селе – товар дефицитный.
-Анфиска, на кой ляд он тебе сдался? – недоумевали деревенские бабы. – Был бы какой красавец, ну, или богатый, оно понятно. А этот? Ни кожи, ни рожи, с кошку ростом. К тому же выпить не дурак…
-А вот вы, бабоньки, поживите-ка одни, когда ты и за бабу, и за мужика, когда тебя дома никто не ждёт, когда не с кем словом перемолвиться, а ежели заболеешь, никто стакана воды не подаст, вот тогда и судить будете, - отвечала обычно Анфиса. – А что выпить любит – так кто в деревне не пьёт? Ваши-то мужики святые, что ли? Зато мой Васька ни разу руку на меня не поднял!
Смолкли со временем кумушки. Оно и правда – их-то благоверные порою поколачивали своих половинок, а Васька-Якут – никогда! Так и жили. Анфиса дояркой работала, Василий – конюхом. Что интересно, лошади его любили и слушались.
В свободное от работы время у большинства мужиков было одно, зато любимое занятие – выпить как следует. Собирались то в одном дворе, то в другом компанией в несколько человек. Почти в каждом доме на русской печке или в закутке возле неё стоял обязательный лагушок с бражкой, которую сельчане гордо именовали пивом. А у иных и самогоночка водилась, как без этого?
Когда хозяйки, вернувшиеся с работы, обнаруживали уже «тёпленькую» компанию, реагировали обычно одинаково.
-А ну, брысь отседова, пьяное отродье! – кричали женщины в сердцах. – Глаза бы не видели ваши бесстыжие рожи!
-Настёна, ты меня уважаешь? – умильно смотрел на хозяйку дядя Вася-Якут.
-Уважаю, уважаю, ступай домой, Василий, проспись, - отвечала обычно хозяйка.
Ни у одной женщины почему-то не поворачивался язык обозвать Василия и в грубой форме отправить восвояси, хотя с другими мужиками не церемонились, чехвостили и в хвост, и в гриву, не стесняясь в выражениях.
Василий обычно добирался до дома самостоятельно и немедленно укладывался спать. Анфиса и поругаться-то не успевала. А после смысла не было.
Выражение «Ты меня уважаешь?» приклеилось к Василию намертво. К кому только он не обращался с ним, приняв порцию горячительного, - и к взрослым односельчанам, и к сопливым дошколятам, и даже к Шарику или Жучке, если их пути каким-то образом пересекались.
Однажды поздним декабрьским вечером Василий возвращался с работы, что удивительно, совершенно трезвый. Накануне снега навалило немерено, вот и пришлось задержаться, расчищая подъезд к конюшне. В деревне дворников нет, это вам не город.
Уже приближаясь к своему дому, мужчина заметил вдруг всполохи огня над домиком напротив, стоящем, как и их с Анфисой дом, на отшибе. В домике том жила молодая разведёнка Люба с двумя детишками четырёх и шести лет.
-Батюшки, а ведь горят! – всполошился Василий. – Любаня-то, видать, дрыхнет без задних ног, наработалась за день!
Что было сил Василий рванул к соседскому дому и заколотил кулаками в дверь. Никто не отозвался, и тогда мужчина с разбегу высадил входную дверь, вырвав с мясом засов, на который хозяйка заперлась изнутри. И откуда только силы взялись?
Крыша дома уже полностью была охвачена огнём. Видать, искры, вылетевшие из трубы, попали на сухие доски крыши, вдобавок загорелся хлам, скопившийся на чердаке. Внутри, в горнице, тлели стены и пол, немудрёная деревянная мебель, горели шторы и половики. Воздух, казалось, раскалился. Изрядно вдохнув дыма, Василий захлебнулся кашлем. Выскочив в сени и нащупав ковш, он полил себя водой из стоящего там же бачка и вновь ринулся в дом.
Добравшись до спальни, ещё не так сильно пострадавшей от огня, обнаружил лежащих без сознания Любу и маленькую Леночку, поочерёдно вынес их на улицу. Одежда на нём горела, но мужчина, опрокинув на себя остатки воды из бака, опять шагнул в огонь. Где-то там, в доме, спрятался мальчонка. Видать, проснулся, почуяв пожар, и от испуга забился куда-то, не догадавшись разбудить мать.
-Серёжа, Сергунь, где ты? – Василий поочерёдно заглядывал во все места, где мог спрятаться маленький мальчик.
Обнаружил малыша лежащим без сознания в неплотно закрытом шифоньере. При выходе на них обрушилась горящая балка, но Василий сумел не только прикрыть мальчика своим телом, но и каким-то чудом вынести его из полыхающей избы. Дав себе пару минут отдыха, добрёл с ребёнком до своего дома. Разбудив жену и успев промолвить: «Пожар у Любани», потерял сознание.
В просторной палате небольшой больницы он лежал один. Наверное, соседей к нему не подселяли по той причине, что больно уж тяжёлым был пациент. Семьдесят процентов ожоги тела, перелом руки и ключицы.
-Дядя Вася, дядя Вася, очнись! – кто-то настойчиво звал его по имени.
Он не мог отозваться, в это время он шагал по лабиринту, охваченному огнём, и искал выход из него. Всё тело нестерпимо горело, и от этой боли он, наконец, очнулся.
-Дядя Вася, миленький, только не помирай! – плакала Люба.
-Любаня, ты? – прошептал Василий. – Дети живы?
-Живы, живы, - закивала Люба. – Благодаря тебе живы. Врач сказал, что сильно не пострадали.
-Вот и хорошо, - попытался улыбнуться дядя Вася. – Любань, ты меня уважаешь?
-Уважаю, дядя Вася! – рыдала Люба. – И не просто уважаю – руки готова тебе целовать. Если бы не ты…
Дядя Вася удовлетворённо кивнул и закрыл глаза. Лицо его стало торжественным и спокойным. Ведь он отправился туда, где все друг друга уважают, где всегда светло и радостно, а главное, где ничего не болит…