Собирая по обломкам воспоминаний из школьного курса и из самообразовательных рвений через интернеты материал об историческом англо-ирландском конфликте для прошлой статьи, я как-то неожиданно и нежеланно для себя вляпался в навязчивую мысль. Мысль таковую, дескать история Британии в особенную степень особости выделяется на фоне историй остальных, не менее важных для истории мировой европейских стран. До определенного предела в мысли такой особого преступления в угоду мракобесию и нет. Ну есть предпочтение, почему не быть? Однако непредвзятость приходится в нынешнем инфополе тренировать с бо́льшей самоотдачей и дисциплиной, нежели дельтовидную мышцу. А уж с учетом того, что эта “особость островитян” в нашем родном культурном коде закреплена мемами еще аж с царских времён(гадящая англичанка), поневоле задумаешься, что, ретранслируя эту особость, уподобляешься бертолуччиевскому “Конформисту”.
Однако мысль бередит, саднит, и в целом не даёт покоя. Не обижая многогранные, и не менее кровавые, не менее наполненные подлостью и вероломством истории Франции, Италии, Германии, Испании и прочих Нидер и не очень ландов, попробую сегодня всё же пробежаться по той самой англичанке.
В далекие годы античных времен(~Х-V в. до н. э.) по территории британских островов массово расселились представители племен кельтского происхождения – бриттов, пиктов, скоттов. Времена эти были с точки зрения западноевропейской истории дремучие, потому в средние века всякие образованные, способные писать и читать, и не обделенные фантазией “историки” пускались во все тяжкие. Где-то так родился и король Лир(Леир), имя которого увековечил в мировом сознании Шекспир.
Король Лир согласно фэнтезийному историческому труду был, ни много ни мало, потомком одного из героев осады Трои. Того самого, причём, к прямому по отцовской линии родству с котором относили и мифических Рима основателей и молока волчицы вкушателей – Ромула и Рема. Да и потом патриции в Риме, которые считали себя поважней, относили себя именно к роду этого самого героя Энея, и звали себя энеатами.
Впрочем, важным фактом, который следует упомянуть, отмечу тот, что Лир был по сути королём кельтов.
Современные же белые британцы представляют из себя преимущественно носителей германских кровей – потомков англов, саксов, ютов.
Во времена расцвета Рима, длань императора простиралась вплоть до вала Адриана(того самого, что стал прообразом стены в известном игропристольном цикле Джорджа Мартина). Эти римляне знали толк в усмирении неразумных хазаркельтов. Ну или думали, что знали толк. Наусмирялись вплоть до восстания Боудикки, которое было, впрочем, успешно подавлено. Однако, ценя не победу, но участие, хроники Боудикку таки канонизировали в важную фигуру британской истории. Для акцентуации скажу очевидное – Боудикка тоже была из кельтов.
Потом в Европу пришли гунны, и Рим ушел с островов. Вместе с уходом Рима с британских островов, произошёл уход части западных германских племен – тех самых англов, саксов, ютов с континентальной Европы на… Британские острова. Как сами германцы не были рады пришельцам с востока – гуннам, так и кельты не были рады пришельцам с востока – германцам. В контексте развала регионального гегемона – Римской Империи, стало понятно, что мирные процессы развития в раннесредневековой Европе временно стали не востребованы.
Англоюты и саксоанглы пропели на древнеанглийском Let’s get this party started, и занялись грабежом местных бриттов с истреблением всех с таким порядком дел несогласных автохтонов прочих кровей, смевших бриттам придти на помощь. Германцев было больше, они были лучше закалены межэтнической борьбой в рамках континента и банально лучше оснащены технически, ибо представляли собой раннефеодальную структуру организации экономик, в то время как кельты пребывали в стадии развития, близкой к родоплеменной. Впрочем, в данной картине историки на едином мнении не сошлись. Есть и мнение, что никакой ранней феодальностью от германцев, бежавших с материка, и не пахло, оттого кельты на островах были просто задавлены числом таких же дикарей. Но тут уж кому какая картина милей.
Факт в том, что в южной части острова(который тоже назван по факту принадлежности кельтским племенам – бриттам в частности, Великобританией) установилась гептархия(семиправие) королевств нисколько не кельтских. А сами кельты – бритты, скотты, пикты, были отброшены на края острова и в Ирландию. Некоторые бритты побежали дальше за моря – в Испанию, во Францию. Именно французский выступающий острием в Атлантику полуостров Бретань стал местом проживания бежавших бриттов, которые под воздействием раннефранцузского языка стали зваться бретонцами, да и сам полуостров получил следом соответствующее название.
Кельты, оставшиеся на островах, вступили в фазу длительного противостояния с германцами, которые всё меньше походили на своих предков и вырабатывали всё больше самобытности. Древнеанглийский язык оставался еще характерным языком германской группы, но уже впитывал в себя и влияние языков кельтских.
Примечательно то, что один из важнейших героев английского эпоса – король Артур, по сути был потомком кельтов, отбивавшимся от тех самых германцев, которые стали этническим ядром белой, покорившей все полушария планеты к 19-му веку британской империи. Культурная экспроприация шла ходом не меньшим, нежели экспроприация хозяйственная.
И всё бы было хорошо у этой германоязычной гептархии, если бы другие германцы со скандинавского севера не увидели бы в своих “братьях” добычу. Сериал “Викинги” зарисовывает как раз начало укоренившейся военной культуры рейдов северян на земли Англии. Не успели англосаксы додушить непокорных кельтов, как фокус внимания пришлось смещать на новую угрозу.
Набеги викингов были столь эффективны и триумфальны, что к рубежу первого и второго тысячелетия скандинавская знать была очень плотно вплетена в государственный аппарат управления Англией. Т. н. Датское право де-факто обозначало территорию, подконтрольную северной традиции управления, и постепенно вытеснило деление Англии на 7 отдельных королевств.
Разумеется, будучи захватчиками, англо-саксы прекрасно понимали, что под захватчиками жить “западло”, ведь они и сами были мастера организовать тиски западла покоренным кельтам. Потому самые разные брожения в умах англо-саксонской знати, конкурировавшей на ”своей” земле со знатью иноземной, должны были во что-то вылиться.
Вылились оные в “резню в день Святого Брайса”(1002 год). Когда множество датских и норвежских поселенцев на побережье Англии, которые местными воспринимались как захватчики(не безосновательно, разумеется), подверглись внезапному нападению соседей по селу. По сути это была этническая чистка в дружной семье германского племенного наследия. Было это давно, оттого не мало было желающих окрестить это неправдой. Оценки числа жертв в западной историографии разнятся – от 100 до 100 000. Правда где-то посередине, наверное.
Однако прецедент был достаточно серьезный, чтобы конунги севера решили слепить из трагедии повод окончательно прижать братьев-островитян к ногтю и подготовить массовое вторжение возмездия. И у них ненадолго, но получилось и воздать, и прижать. Король Этельред II, который при поддержке норманнской знати(сидевшей по другую сторону Ла-Манша) решил, что сможет избавиться от непокорного стада живущих на английской земле по датскому праву северян одним быстрым кровавым вечером, в итоге пришёл к тому, что движимые местью датчане просто приплыли, и установили это своё право на весь остров в назидание. Погремуха у Этельреда была в русской транскрипции “Неразумный”, предположительно, вполне за дело.
Впрочем, нормандцы, поддерживавшие Этельреда и сами фактически были северянами. Сдаваться без боданий длиной в десятилетия не собирались. Период датского права и триумфа северных захватчиков в Британии закончился таким же междусобойчиком в не особо дружной, как уже очевидно, семье германских северян. Вильгельм Завоеватель спустя шесть десятилетий, обладая правами на престол, считавшимися в феодальной системе той Европы легитимными, начал свою войну за восстановление этих прав, и окончил её успешно, создав исторический “майлстоун” в хронологии британского государства. Потомки Вильгельма на века стали августейшими особами по праву рождения.
Не менее примечательно во всех этих северных междусобойчиках то, что Нормандия, герцогом которой и был Вильгельм в первую очередь до возложения английской короны на свою макушку, неспроста, будучи землей французской короны, была населена северянами. По сути герцогство являлась также завоеванием викингов. Или… Кароч успешные набеги северных рейдеров на Францию приносили много головной боли французским монархам. Решив проблему методом “клин клином” одному из рейдеров, Роллону, был подарен немалый кусочек французской земли, ставшей тем самым герцогством. Роллон со дружиной брал на себя обязанности защитного буфера от дальнейших набегов своих северных родичей. Роллону было не сложно принять на себя такую роль, потому что с северных берегов он по факту был изгнан, попав в немилость конунгу. Делавшие “общее дело”(этакую cosa nostra по защите государства) с французской монархией и двором, изгнанные берсерки со временем напялили на себя пурпурные шелка, окрашенные пигментом из средиземноморских моллюсков, и начали плотно интегрироваться во французскую аристократию. Выучили язык, приняли его ко двору и впитали прочие французские традиции управления верховным советом и подданными крестьянами.
Оттого Вильгельм Завоеватель, унаследовав оба титула – английскую корону и герцогство Нормандия, вступил сначала в должность поменьше. Так французская традиция стала его традицией, традицией его свиты и его генералитета.
Успешно воссев на английский престол, он положил начало плотной интеграции этой традиции в новоприобретенном королевстве. Традиции по сути романской, в корне чуждой окоренившемуся англосаксонскому населению острова. Ну а тут дальше по классике монархической диктатуры – кто не умел, того учили, кто не хотел, того учили насильно, ну а у кого не получалось, того отучивали жить. И вот таким образом вокабуляр современного английского гораздо лучше соотносится с французским(который вроде как из другой языковой группы), чем с немецким праязыком, от которого отошёл. На фоне таковой реальности в 2010-е набрал популярность мем “differenze lingustische”.
С завоеванием короны Вильгельмом, над островом вроде как воцарился феодальный мир и покой. Крестьяне мёрли как мухи от эпидемий и неурожаев. Лорды обирали их непомерными налогами, вассалы поменьше ходили друг на друга войнами строго в рамках правил под надзором короля. В это же время святой престол объявил сверхценной идеей всему христианскому миру захват Святой земли, и многие междоусобицы мира христианского отошли на второй план.
Впрочем, Вильгельм, будучи настоящим королём-мужиком, даже мужичищем своей эпохи, не успев охмелеть от первого королевского бокала вина, уже начал думать в какой бы очередной поход вогнать свою победоносную армию. Взгляд пал на столь удобных недобитых кельтов в Уэльсе, Корнуолле, Шотландии. И медленный, но верный ход английской короны к доминации над всем островом стартовал.
Стоит отметить, что за века хозяйственного развития кельты и англосаксы стали массово смешиваться культурно, лингвистически и генетически. Однако знать всегда плотно держалась за национальные скрепы, потому что не малая доля их легитимности сокрывалась именно в генеалогических древах. На фоне этой связи с национальным сознанием и родилась легенда о появлении титула “принц Уэльский”, который даруется актуальному наследнику английской короны мужского пола.
Якобы в конце XIII-го века поверженная валлийская знать на переговорах с триумфатором Эдуардом I, признавала свой вассалитет перед английской короной, однако требовала, чтобы вассальным королём стал уроженец Уэльса, ни знающий ни слова по-английски. Их план был в том, что таковой кандидат никак не сможет быть марионеткой Лондона. Но победитель Эдуард, тоже будучи мужичищем по средневековым меркам, смекнул, что судьба преподносит ему театральный выход из переговоров. Представив кричащего младенца на следующем собрании акционеров валлийской нации, он заявил “вот ваш король! Мой сын – принц Уэльский! Он родился здесь, в замке Карнарвон, и ни слова не говорит ни на каком языке!”
Впрочем, Голливуд из Эдуарда I в массовом сознании сделал в первую очередь истеричного тирана, а не мастера переговоров. Хотя вполне поделом. К старости король задурел. Фильм “Храброе Сердце” зарисовывал стоическую борьбу шотландцев с южным захватчиком. И тот самый Эдуард был английским королём и той войны. Кстати именно изыскивая средства на военные походы в Шотландию, Эдуард подписал приказ об изгнании всех евреев с острова(хотя изобретателем метода стрижки евреев на военные нужды он не был). Так как многие из них были вплетены в коммерцию, экспроприация их собственности действительно смогла отложить решение накопившихся финансовых проблем. Даже с этой идеей нацисты были далеко не первыми!
Дальше шла череда чрезвычайно важных исторических вех, таких как столетняя война, всемирно известная эпидемия чумы, и война Алой и белой розы. Но темы эти великоваты для попадания в один абзац.
Хотелось бы и приласкать вниманием короткий век династии Тюдоров, ставшей компромиссной после вышеупомянутой де-юре гражданской, де-факто династической войны. Генрих VIII был такой король-мем, и в виду своей похоти запустил столь значимые процессы(например, реформация – не напрямую, но отчасти с подачи Генри), что таковой отдельной статьи заслуживает. Впрочем, по этой теме высказался и без того большой и важный исторический юморист. Настоятельно советую, как водится, оригинал, но в целом для ознакомления перевод годится. Очень уж стоящий всё-таки контент.
Венцом правления монархов династии Тюдоров стали 44 года королевы Елизаветы I Вирджинии. Вирджинии, поговаривали, не просто так. Королева, будучи дочерью того самого Генриха, сам потомства не оставила. В тот прямолинейный век подразумевалось, что королева, не обзамужившись и не родив, не была дефлорирована, ибо грех. Оттого и “Вирджиния”(от англ. virgin). Но как нас учит современная псевдоисторическая беллетристика, ручаться за нетронутость девственной плевы Елизаветы всё-таки не стоит. И да простит потенциальный читатель мне такие подъюбочные подробности, однако... как показывает практика правления её же отца, постельный вопрос монарха влиять на жизни миллионов вполне мог. Благо елизаветин повлиял только на кучу домыслов о придворных любовниках, домыслов, взятых на вооружение нетфликсом как минимум.
Но в контексте данной статьи период Елизаветы примечателен в первую очередь тем, что в дополнение к вековой вражде с французами, английская корона нашла себе нового ретивого экономического и политического оппонента в лице восставшей из пепла религиозной оккупации феникса-Испании.
Триумф над великой армадой был очередным майлстоуном английской истории. Обозначившим последующую морскую доминацию, на поддержание которой потрачено было не мало островных лесов. Где-то здесь стартует мифология каперов с патентами от короны, параллельно ей “Испанская черная легенда”. Амбиции Габсбургов навели шороху в Европе на 2 столетия. И именно тут была запущена идеологическая машина очернения. Колонизации по испанской модели были приписаны самые мрачные эпизоды, часть которых до сих пор имеет влияния на англоязычную историографию. Последняя, впрочем, стремится отмежеваться от всякого искажения сегодня, и даже выдать вердикт об отсутствии такого искажения в прошлом. Но это лирика. Панч-лайн здесь в том, что английские каперы снискали славу отморозков в не малой части оттого, что по отношению к жителям испанских колоний не испытывали ни малейшей жалости. И если Фрэнсис Дрейк еще поддерживал имидж рыцаря-разбойника, не ударяясь в крайности садизма. То история пыточного фестиваля, устроенного Генри Морганом при взятии Маракайбо, отдает каким-то поистине пугающим оскалом неорганизованного сатанизма. И весь этот шабаш был частью официальной войны. Морган кстати тоже в последствии был удостоен рыцарства.
Откатившись с позиций потенциального европейского гегемона, Испанская империя постепенно под давлением несогласных соседей превращалась в задворки континента. Весь 18-й век Британия провела в выраженном противостоянии со своими старыми французскими коллегами по геополитическому спаррингу. Пиком которого стал взлёт и падение самого известного в истории корсиканца. Вот тут бы, после Ватерлоо, и потчевать на лаврах глобальных интриг англичанке, дергая за экономические и династические ниточки в правящих домах всего континента, да только скучно. Очень кстати разгоняющий скуку новый оппонент после заборенного Наполеона выискался. Да-да, ямы.
Не вгоняя текст в дебри лабиринта предпосылок и процесса “Большой игры”, стоит отметить эпизод крымской войны. Когда те самые островные газеты впервые увидели насколько русские на самом деле "нелюди". Не могут просто взять и без боя проиграть войну явно превосходящим силам, а устраивают кровавую баню у Севастополя, не щадя живота своего.
Такими же внезапными и абсолютно невменяемыми нелюдями стали и немцы в 1914-м. Настолько, что даже британской монархии пришлось переименоваться и Саксен-Кобург-Готской в Виндзорскую. Пока два кузена – германский император Вильгельм II и Георг V решали, кого же бабушка Вика любила в детстве больше, миллионы молодых парней оставили кишки на колючей проволоке, ноги в траншеях и легкие на разбитых мостовых Ипра.
Сооруженная на скоро демократия Веймарской республики, страдающая от специфичного подхода по демилитаризации и деиндустриализации со стороны стран-победительниц Антанты, казалась истеблишменту потрепанной войной британской империи врагом, поверженным окончательно. Той Германии, какой она предстала после подписания Версальского договора, до выхода на рельсы реваншизма с усатым машинистом было ещё далеко.
Новым старым внешним врагом стал иной, нежели кайзеровская армия, немецкий продукт – советский большевизм. Уинстон Черчилль стал таким непримиримым противником коммунистических идей, что погнал спасать российскую монархию уже порядком подуставших от кровавой бани западного фронта солдат. Впрочем, слепить из интервенции некий военный или политический майлстоун те Ричарды и Питеры уже не смогли. Весь “душок” во французских окопах отсидели. Россия погрузилась в очередные несколько лет кровопролития, и большевики по итогу, перемолов через жернова гражданской войны не одну сотню тысяч русских душ, таки стали монолитной властью. Казалось тут бы англичанке успокоиться, зализать свои раны…
Но не так английских лордов в частных школах воспитывают, чтобы те давали продыху своему же народу. Антипатия к советской модели - модели, давшей определенные, пусть и неоднозначные плоды к началу индустриализации, сформировала целую коалицию в британском парламенте среди партии консерваторов.
Работа этой коалиции вылилась сначала в ультиматум Керзона, намекавший советскому правительству на недовольство палаты Лордов продолжением “Большой игры” на Ближнем Востоке и в Средней Азии. В тот год можно сказать, что дипломатия победила. Раскуроченная Россия принимала позу вынужденной реальностью слабости.
В 1927-м же малоизвестный истории Остин(не в пример его брату Невиллу) Чемберлен выдал советскому правительству уже свой ультиматум, в этот раз от обиды на поддержку Москвой китайской ком партии. Поддержка эта, следует отметить, была существенной. Красные китайцы умудрились выдавить британцев с некоторых географически важных для морской торговли территорий. А китайские владения Великобритании, если были и не жемчужиной империи, то уж нефритовыми серьгами как минимум. Тема опиумных войн опять же слишком величава в контексте, потому о ней следует либо совсем вскользь, либо с полной отдачей. Однако превратить огромную страну в податливый и зависимый наркопритон получилось в истории только у британцев. Потому ставка парламента на китайские анклавы в цепи послевоенного экономического восстановления была ощутимой. А тут опять эти русские...
В общем наш ответ Чемберлену был ответом другому, не самому известному Чемберлену. Прогибаться под эту ноту уже никто в компартии не собирался. Троцкий ещё дышал, был в опале, но о ледорубах ещё никто вокруг Сталина не думал. Предавать интернационал только предстояло научиться. Но с учетом непростого как военного, так и экономического положения дел в терзаемой историческими ураганами России, казавшуюся неизбежной войну с Британией вывозить собирались на мобилизации последних сил измученного народа. К счастью для СССР 1927-го, и к несчастью Европы 1939-го, брат Остина, Невилл, был не любим Черчиллем за то, что являлся сторонником идеи не столь боеготовой армии, сколь живого торгового флота и бойкого бюрократического аппарата. К мировому кризису Британия подходила если не зажиточным, то всё-таки бюргером, а не воином. Поэтому воевать Советский Союз собирался в 1927-м скорее с Польшей Пилсудского, которая уже к тому моменту стала послушной стратегической шавкой островных хозяев. А, помимо принадлежности этому хозяину, у шавки давно был заточен зуб на всё восточнославянское соседство в целом.
Тогда пушки остались молчать. Всё-таки, при всей своей спесивости, Польше потребно было решить кучу внутренних проблем, и не было никакого пороха дойти до Москвы, свергнуть большевиков и посадить на трон Лжедмитрия IIIЛжеалексея. Но не малым фактором, давшим начало коллективизации, индустриализации и разгару внутрипартийных чисток, стал этот кризис взаимоотношений с Великобританией, ибо дипломатические отношения к середине 1927-го между странами были разорваны.
Так бы преисполнялись желчи и пару Черчилль, братья Чемберлены и вся консервативная островная партия в адрес Советской России, если бы усач Адольф к 1933-му не дал всем понять, что он теперь глав-селебрити внутриевропейских распрей, и отдавать свет софитов коммунистам он не готов даже ради стратегических преимуществ. По итогу даже Черчиллю пришлось признать, что русские 10 миллионов убитых и 15 миллионов раненых солдат своими жизнями и потерянными конечностями прикрыли миллионы Томмиков(из 6 миллионов прошедших войну британцев, погибло и было ранено по 300 тысяч - 10% физически затронутых войной жертв; из 16 миллионов американцев 400 тысяч убитыми, 700 тысяч ранеными – 7%; против двух третей в РККА). Был и меч Сталинграда, и “одиннадцать молчаливых мужчин”, тех, что вопреки злым языкам на равных состязались с лучшими футбольными клубами острова в экономически тяжелые для всех(кроме США) послевоенные годы. Доходы с продажи билетов на те матчи официально шли на нужды по восстановлению Сталинграда. На фоне послевоенного шока даже речи Уинстона в Фултоне не могли полностью стереть в головах коллективного запада осознание масштабов жертвы, принесенной советским народом во имя победы.
Но не долго маховику истории предстояло пребывать в положении здравости рассудков оппонентов. Тэтчеризм в сплаве с рэйганомикой еще обнажат масштабы мусорной кучи, которую придётся разгребать будущим поколениям всего мира. А к 00-ым приключения беглых олигархов и прочих литвиненокскрипалей уже надрывно крича намекали, что лордам стало скучно в режиме конца истории. И их махинации закипели с амбицией новой “большой игры”. Вот сегодня Ковентри, фактически уничтоженный бомбами Люфтваффе во время войны, уже не является городом-побратимом Волгограда. В этом жесте больше жеста, чем вреда. Но как-то уж умеют они там братством на этом своём острове разбрасываться похлеще “небратьев” с правого берега одной исконно русской реки.