Только ближе к двадцати годам отроду я узнал, что «украинцы бывают разные».
Дело было в конце семидесятых. Наш стройотряд Тюменского Индустриального института прибыл в северный посёлок Нижневартовского района, оплота отечественной нефтедобычи на месторождении «Самотлор». Лето, тайга, мошка-комары, романтика.
Населённый пункт, которому в будущем предстояло стать небольшим городом, активно застраивался.
Впрочем, ближе к делу.
Мы строили двухэтажный брусчатый дом. В посёлке этим летом трудились еще несколько стройотрядов и популярных тогда бригад-шабашников. Все были заняты на строительстве — заливка «нулей» под строения, возведение домов, обустройство деревянных тротуаров, ограждений и тому подобное.
Рядом с нами работали бригады из Украины (как все тогда говорили, «с Украины»): стройотряды из Одессы, из Львова, из Донецка и интеллигентная банда инженеров из киевского НИИ.
Мы, тюменцы, в равной мере общались со всеми из перечисленных, так были устроены производственные и «отдыхательные» (местный клуб — кино и танцы) отношения. Но вскоре заметили, что «хохлы» (тогда это было нормальное слово, отображающее не столько национальность или мировоззрение, а больше территориальную принадлежность) — не все они общаются друг с другом одинаково.
Короче, львовяне держались особняком, причем с бо́льшим удовольствием они контактировали с нами, тюменцами, нежели с остальными украинскими земляками, что мне казалось странным.
Остальные «хохлы» (одесситы, дончане и киевляне) общались между собой ровно, как и с нами, тюменцами. Хотя, мне было заметно, что всё-таки каждые позиционировали себя по-особенному: киевляне — это не дончане, а одесситы — не киевляне, и так далее. Если к этому не приглядываться, то никакой особенной разности и не заметишь. Но я приглядывался. И прислушивался. Обрывки украинской речи слышал только в районе новостройки, где работали львовяне. Остальные разговаривали по-русски, с несущественными акцентами.
Лично у меня с одним из львовских студентов по имени Юра сложились вполне приятельские отношения по роду, так сказать, деятельности, — несколько дней подряд бок о бок работали на пирсе по разгрузке бруса и другого строительного материала. Юра был высокий, смуглый, кудрявый, с шоколадными губами, девчонки в клубе с удовольствием откликались на его предложения потанцевать и прогуляться.
Поскольку я тогда был любопытный и в меру беспардонный, то на перекуре задал Юре вопрос, который меня заинтересовал. Мол, в чём дело? — вот вы все, вроде, «украинцы». При этом разные, что вполне понятно, как, например, сибиряки отличаются от москвичей, ну и так далее. Но вот вы, львовяне, как-то уж совсем особняком от своих земляков из вашей республики. Притом что остальные — киевляне, дончане и одесситы — всё же с удовольствием и даже, я вижу, с интересом сообщаются, вон, на танцах кучкуются, гутарят, на гитарах бренчат, хохочут…
Смачно затянувшись дымом и устремив взор к небу, Юра выдохнул, прервав мой сумбур:
— А потому, что они не украинцы!
— А кто они? — спросил я, обескураженный.
— Долго рассказывать, — щурясь от дыма и лукаво улыбаясь, ответил Юра.
— А если коротко? — не унимался я, ведь интерес у меня только рос.
— Ну, если совсем коротко… Ну вот следи за руками. Вот эти, — Юра указал на дом, который строили дончане, — это хохлы. Вон те, — он ткнул пальцем в дальнюю стройку, на которой трудилась бригада киевлян, — москали. А которые у леса, — так он обозначил стройку одесситов, — жиды.
Я, чтобы не забыть, кто есть кто по Юриной градации, вслух повторил за ним, стараясь запомнить направления его указующего перста, и даже покивал в указанные стороны — ага, хохлы, москали, жиды, интересно, коротко и понятно, надо запомнить. И задал вполне логичный вопрос:
— А как все эти… народы, которых ты припечатал, называют ваш стройотряд?
— Бандеровцы! — с готовностью ответил Юра и рассмеялся.
— Блин, а кто же тогда на Украине — украинцы?!..
— Мы, конечно! — с той же готовностью и с той же широкой улыбкой ответил Юра.
Я, отпрянув, не скрывая иронии, оглядел его с ног до головы и сказал веско:
— Так вот ты какой, настоящий украинец!
Юра подыграл, зафиксировал в зубах папиросный окурок, и, как телезвезда, повертел кудрявой головой, демонстрируя гламурный анфас и оба нордических профиля.
Я вспомнил, что у нас осталась ещё одна строительная когорта без названия, поэтому спросил:
— Ну и для полноты твоей картины жизни, скажи, как вы, так сказать, бандеровцы, оцениваете наш тюменский отряд.
— Не обидишься? — неуверенно спросил Юра, выплюнув окурок, куда подевалась брутальность и торжественность.
— Нет! — заверил я бодро. Потому что знание — сила, а не порок!
— Кацапы! — сказал тихо, почти прошептал Юра и торопливо добавил, выставив перед собой ладонь: — Перевод не знаю, спроси кого-нибудь другого, а то я тебе и так наболтал богато. Но ты сильно не заморачивайся, всё ерунда! Все люди братья, земля народам, хлеб голодным. У меня, кстати, мать полька, а отец наполовину венгр. Ну, я пошёл, бывай!
Посмеялись, разошлись. (Признаться, я больше смеялся оттого, что мне вместо «венгр» послышалось «негр».)
Больше наши пути не пересекались, только несколько раз замечали друг друга издалека и кивали — привет!
К концу лета стройки закончились. Стройотряды и шабашники, отстроив дома, оставляли на фасадах в память о себе простые, но красноречивые надписи, в которых история — имя города, название отряда, аббревиатура вуза, год.