Ефим Владимиров
Икона висела в этом старом деревенском доме уже лет сто. Привёз её с собой в Сибирь ещё зачинатель рода Пряжкиных донской казак Егор, Матрёнин прадед. В злом восемьдесят шестом, когда очередной ломатель свободу объявил на Руси, народ шептаться начал: «Не к добру это». И Алексашку-Освободителя вспомнили, как его за доброе дело-то и убили.
Матрёна с соседками языком не очень, всё больше помолиться во здравие сыночка Кирилла, алкаша сорокалетнего, и жены его Варвары, ленивой до внучат, близнецов Сашки и Машки. Видать, не дошли до Бога слова её, совсем Кирюха задурил, в город собрался ехать - там, мол, восемь часов отработал по закону - и в ресторан, для культурного отдыха. Варвара, дурища, в один голос поёт, что и не жила ещё при культуре и свободе личности. Поняла Матрёна: не умолить ей их от этого зуда, всё равно укатят городскую жизнь на сладость пробовать; внучат, понятно, ей оставляют: и дом, и пенсия, и огород с курами – проживёте, пока мы там мильоны заработае