Здравствуйте, уважаемые читатели!
Эта статья - продолжение статьи предыдущей. И я продолжаю знакомить вас со свидетельствами Анатолия Жигулина из его книги "Чёрные камни". Это автобиографическая повесть, и то, что автор рассказывает, он видел своими глазами и испытал на себе.
Книга очень интересная, для чтения в свободном доступе в интернете, просто советую всем прочесть, уверяю вас, вы не пожалеете.
А я привожу только те фрагменты книги, которые характеризуют сотрудников лагерей.
Я также продолжаю знакомить вас с архивными фотографиями из жизни лагерей того времени.
Большое место в книге Анатолия Жигулина уделено побегам. Побеги заключённых из лагерей были. Сразу скажу, я побеги не одобряю и не оправдываю. Потому что в них нет смысла. Куда бежать заключённому? Домой нельзя, вычислят и выловят, вернут в колонию и добавят срок. На работу по-нормальному устроиться нельзя, на учёбу тоже. Можно всю жизнь прятаться и жить по чужим документам, не встречаясь с друзьями и близкими. Разве это жизнь? К тому же, каждый побег добавляет негативного отношения к заключённым со стороны сотрудников лагерей.
Но тем не менее, побеги были. И об этом тоже написано в книге Анатолия Жигулина.
Это строительство железной дороги. Не простой дороги, а Трансполярной магистрали. И смотрите, тоже всё вручную, без какой-либо техники.
Итак, о побегах:
"Побег с Колымы невозможен. Имеется в виду побег с концами, то есть побег, при котором беглецы оказываются не пойманными или не убитыми при попытке уйти на чистую волю.
В нашем случае надо было идти тайгой и болотами многие тысячи километров до Якутска или до Транссибирской магистрали. А порядок был таков. При поимке они, живые или мёртвые (порой даже обнаруженные в тайге их скелеты) обязательно должны были быть привезены, возвращены в тот лагерь, откуда бежали. Живых судили, давали 25 лет. Мёртвые долгие дни, недели и даже месяцы лежали возле проходной у главных ворот лагеря с табличками - плакатиками. Например, такими: "Иванов Иван Сергеевич, 1920 года рождения, N А-2-549. Осуждён по ст. 58-1-б на 25 лет. Бежал 6-V-49 г. Пойман 10-X-1951 г. Застрелен при оказании сопротивления."
Конечно, такая экспозиция не придавала человечности сотрудникам лагерей и заставляла привычно относиться к смерти других людей. Так что гибель туристов для них была лишь одним очередным эпизодом из их привычной жизни.
А это строительство барака. Количество заключённых постоянно прибавлялось, а строили жильё себе они сами.
Ещё о побегах.
"Добраться до материка было нельзя. Но бежать и жить в глухой тайге охотой или разбоем было можно. Вертолётов тогда ещё не было. Но для жизни в тайге надо было бежать с захватом оружия - винтовок или автоматов. Винтовка предпочтительнее для охоты на зверя, автомат - для защиты от солдат и местных охотников, которые, польстившись на щедрые дары Дальстроя: деньги, оружие, дробь, спирт, подукты, - при случае ловили беглецов."
Видите, побег имел смысл, если это был побег с оружием. И сотрудники лагерей знали, что на них могут в любой момент напасть и забрать оружие. Если сотрудник лагерей оставался жив, его ждал трибунал. Но чаще всего он жив не оставался. Сознание этого не прибавляло им оптимизма и любви к заключённым.
Заключённые представляли для них угрозу. Так же, как и свидетели преступления на перевале.
Это женский труд. Враги народа не делились на мужчин и женщин. И на лесоповале работали на равных, и в шахтах, и рельсы укладывали.
Продолжаем нашу историю. Побег был бесперспективен. И тем не менее Анатолий Жигулин согласился его совершить с друзьями - заключёнными.
Задумано было так. Вот что сказал Анатолию друг Иван:
"Понравилось мне одно место дороги. Там место узкое. Машины ветки задевают. Нам лучше машина с рудным концентратом. Она всегда выходит с фабрики ровно в девять утра. В кабине шофёр, заключённый - бесконвойник. В кузове бочка с концентратом и два солдата с автоматами. Для налёта, для прыжка в кузов нужно четыре человека. По двое на каждого солдата. Трое уже есть. Ты будешь четвёртым. Один хватается за автомат, другой действует пикой."
Вот видите, была задумана ликвидация солдат, безвинных и непричастных. Была нужна машина, чтобы уехать как можно дальше от колонии к тайге. И автоматы. И это хотели сделать не убийцы, не рецидивисты. Вчерашний студент и его друзья. Вот насколько тонкой была ниточка жизни в лагерях и заключённых, и сотрудников лагерей. И в этой обстановке ликвидация туристов тоже не кажется чем-то необычным.
А в том побеге всё было продумано - и место пореза колючей проволоки в 300 - 400 метрах от вышек, и посыпание следов махоркой от собак, и поход по воде ручья, и главное - отключение освещения периметра минут на 20 - 30. Всё начиналось, как задумано. Порезали проволоку, вылезли за периметр. Но электрик, с которым договорились, сдал их сотрудникам лагерей. И освещение включилось снова. А что было дальше, прочитаем дословно.
Это женщины в каменоломне. В продолжение предыдущего фото.
А Жигулин рассказывает:
"И тут вспыхнул свет. И как-то необычно дружно, словно ждали, с обеих вышек ударили пулемёты.
Я успел увидеть, как упали Иван и Игорь. Потом меня сильно ударило в левую руку, и я потерял сознание. От пулемётной стрельбы весь лагерь проснулся. В окна барака было видно, что все мы лежим неподвижно, но пулемётчики, как бы резвяся и играя, прохлёстывают по нам очередь за очередью. Стрельба эта длилась минут двадцать. Затем к нам подошли поднятые по тревоге солдаты и офицеры охраны, лагерное начальство, надзиратели. Я очнулся, когда меня волокли за ноги. Я услышал множество голосов. Кто-то спросил:
- Все дохлые?
- Все, товарищ капитан.
- Это хорошо. Обыскать и положить возле ворот в зоне, чтобы все видели. И пусть лежат, пока не завоняют. Если и завоняют - это не беда. Это даже лучше в смысле культурно - воспитательной работы.
Я понял, что жив, но, разумеется, глаз не открыл и не пикнул. Хотя голова болела чудовищно, я всё думал - почему же зажёгся свет? Волокли меня двое. Голова голым затылком билась о камни. Света (сквозь веки) и шума было много - десятки голосов.
- Откройте ворота!
Огни прожекторов у вахты. Ах, скорее бы заволокли в зону! Не дай бог обнаружить стоном, что ты живой - полоснут из автомата, добьют."
Смотрите, а ведь почерк один в один, как на перевале. Так же волокли в ручей и на склон, так же головы и лица туристов бились о камни. Так же не стали прятать погибших. Разложили, чтобы все видели - не надо ходить сюда в походы, это опасно. Как сказал капитан, культурно - воспитательная работа.
Это построение и проверка заключённых. Ежедневная обязательная процедура.
Читаем дальше:
"Заволокли, бросили. Проскрипели закрывающиеся ворота. Теперь вся охра с оружием осталась за воротами, за зоной. Заходить в любую - жилую или рабочую - зону с оружием строго запрещалось и охре, и лагерной администрации. Будут, конечно, бить, но это ничего...
Первым застонал Федя. Он лежал рядом со мной и только что пришёл в сознание. Кто-то из надзирателей подошёл к нему, удивлённый:
- Смотри-ка, живой! Товарищ майор, Варламов-то живой!
- Тут ещё один живой.
И я увидел в метре над собой небритое лицо и маленькие злые глаза начальника лагеря майора Кашпурова:
- Они дойдут. Помогите им.
Меня били ногами по рёбрам, по голове. Я орал вольготно, сильно, просторно, во всю глубину своих двадцатитрёхлетних лёгких. А Варламов сразу затих. Скоро весь лагерь знал, что живым остался только один Толик Студент."
И вот опять смотрите, тот же почерк. Помочь погибнуть. Оставить погибать. На улице. Зимой. На ветру. На холоде. На морозе. Часто спрашивают, почему никто из ликвидаторов не проболтался. А вы думаете, сотрудники лагерей, которые добивали ногами раненого Анатолия Жигулина и его друга, об этом проболтались? Пришли домой и стали рассказывать об этом семье, соседям и знакомым? А о чём было пробалтываться? Это была их работа. Жестокая, подлая, но работа. Ликвидаторы сделали свою работу, и мысли о ней ушли в прошлое. Это был всего лишь один эпизод из многих. И зачем они стали бы вспоминать об этом эпизоде и кому-то рассказывать?
Вот такая история получается.
А это дети лагерей. Пока женщины валят лес, их дети в лагерном детском садике. Наверное, они считали, что это и есть то самое счастливое детство.
Анатолию помог заключённый, работавший врачом. Читаем:
"Моя левая рука (я уже понял, что в неё попала пуля) не слушалась, мешала свернуться в клубок. Голова была вся в крови, я уже чувствовал пулевую рану над правым ухом.
- Гоаждане начальники, так нельзя, это убийство! - раздался где-то рядом громкий голос нашего нового лагерного врача.
- Ладно! - раздался недовольный голос майора Кашпурова. - Хватит! Мертвецы пусть отдыхают. Живых - в БУР! Врача - на ...
Втащили в небольшую комнату с деревянным полом. Доносился голос врача, спорившего с главным надзирателем:
- Я как врач требую, чтобы меня пропустили к раненым!
- Ты, папаша, слыхал, что майор сказал?
- Слыхал.
- Вот то-то и оно-то.
- Это же вопиющее нарушение ваших советских законов!
- Здесь, гражданин доктор, закона нет, здесь закон - тайга, а прокурор - медведь."
Да, это было именно так. Закона не было. Было всевластие и произвол сотрудников лагерей. И на перевале тоже.
Это начальники лагерей на сборах. Выглядят намного лучше заключённых. Хозяева жизни. Хозяева людей.
И ещё два маленьких фрагмента из книги.
"Федя умирал почти трое суток. Я перевязывал его. Умер он ночью, когда я спал. Лежал он навзничь. Глаза были открыты, но мертвы. И в них стояли слёзы. Ему было тридцать три года. Вместе с мёртвым Федей я был в камере ещё двое суток."
Да, неоказание медицинской помощи - это тоже преступление. Пусть даже по отношению к людям, которые виноваты. А двое суток с мёртвым в камере? Культурно - воспитательная работа?
Сотрудники лагерей позволяли себе всё, что им хотелось. И ликвидировать туристов для таких людей было раз плюнуть.
Через пять дней Анатолия выпустили из БУРа, а доктор вытащил пулю, поместил руку в гипс.
"Счастье моё оказалось в том, что вторая пуля свалила меня под самый бортик геологической траншеи. Я потом хорошенько рассмотрел это место. Я оказался в недоступном для пулемёта мёртвом пространстве.
Я ежедневно ходил и к главным проходным воротам. Там лежали рядом трое погибших моих товарищей. Бывший в зоне больной и старый западноукраинский священник ежедневно читал над ними молитвы на церковнославянском языке. Его прогоняли и даже били, но он приходил и снова читал. Лица погибших были уже закрыты белыми тряпками. И Жука, и Игоря смерть настигла сразу. В них попали десятки пуль. Пространство так хорошо простреливалось и в нас так долго стреляли, что у охраны не было никаких сомнений в том, что убиты все четверо."
Вот такая история с побегом.
Это вышка и БУР. Такое было в каждой колонии.
А наша история подошла к концу. Почему мне захотелось рассказать вам о том, что написал человек, с которым эти события происходили в реальной жизни?
Потому что читатели иногда спрашивают - где свидетельства того, что ликвидаторами были сотрудники лагерей, где фамилии ликвидаторов, где приказ начальника колонии, где протоколы их допросов и решение суда о их наказании?
Вы знаете, этих документов нет, и если даже они когда-то были, то сегодня они уже не попадут в руки исследователей.
Но есть более веские доказательства - это почерк ликвидации. У каждой категории потенциальных преступников свой почерк. Почерк преступления на склоне горы 1079 - это почерк сотрудников лагерей. В этом легко убедиться. Если вы ещё не убедились в этом, посмотрите статью ещё раз.
С вами был Сергей Соколов. В следующих статьях я продолжу историю про сотрудников лагерей.
А на сегодня это всё.
До свидания, уважаемые читатели!
До встречи на канале.