Когда вы в очередной раз наткнётесь на современного «душеведа», обличающего гибель великой державы, разрушенной «христопродавцами», которые «развратили несбыточными идеями душу народа» (естественно, приехав по заданию мировой закулисы в запломбированном вагоне в компании сионистов и террористов), вы сразу не отчаивайтесь, просто успокойтесь и возьмите с книжной полки любую книгу русского литератора-классика. Абсолютно произвольно выбранного автора.
С Радищева начинать знакомство со взглядом писателя на свою страну жутко:
«Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человечества уязвленна стала. Обратил взоры мои во внутренность мою – и узрел, что бедствия человека происходят от человека...»
Нет, лучше уж начнём с Александра Сергеевича, не зря же сказано про него: «Это весёлое имя – Пушкин»? Весёлое?
Смотри, какой здесь вид: избушек ряд убогой,
За ними чернозем, равнины скат отлогой,
Над ними серых туч густая полоса.
Где нивы светлые? где темные леса?
Где речка? На дворе у низкого забора
Два бедных деревца стоят в отраду взора,
Два только деревца. И то из них одно
Дождливой осенью совсем обнажено...
Вот, правда, мужичок, за ним две бабы вслед.
Без шапки он; несет подмышкой гроб ребенка
И кличет издали ленивого попенка,
Чтоб тот отца позвал да церковь отворил...
Не желаете ли послушать Николая Васильевича Гоголя, как он современное общество рисует? Пожалуйста:
«И до такой ничтожности, мелочности, гадости мог снизойти человек! мог так измениться! И похоже это на правду? Всё похоже на правду, всё может статься с человеком. Нынешний же пламенный юноша отскочил бы с ужасом, если бы показали ему его же портрет в старости. Грозна, страшна грядущая впереди старость, и ничего не отдает назад и обратно!»
А пейзаж, среди которого живёт русский человек, нарисует Тургенев, он же мастер лирических зарисовок:
«Места, по которым они проезжали, не могли назваться живописными. Поля, все поля тянулись вплоть до самого небосклона... Попадались и речки с обрытыми берегами, и крошечные пруды с худыми плотинами, и деревеньки с низкими избенками под темными, часто до половины разметанными крышами, и покривившиеся молотильные сарайчики с плетенными из хвороста стенами и зевающими воротищами возле опустелых гумен, и церкви, то кирпичные с отвалившеюся кое-где штукатуркой, то деревянные с наклонившимися крестами и разоренными кладбищами. Сердце Аркадия понемногу сжималось. Как нарочно, мужички встречались все обтерханные, на плохих клячонках; как нищие в лохмотьях, стояли придорожные ракиты с ободранною корой и обломанными ветвями; исхудалые, шершавые, словно обглоданные, коровы жадно щипали траву по канавам. Казалось, они только что вырвались из чьих-то грозных, смертоносных когтей...»
А каковы люди, которые населяют этот мир? Об этом поведал Чехов:
«Вхожу к брату, он сидит в постели, колени покрыты одеялом; постарел, располнел, обрюзг; щеки, нос и губы тянутся вперед, — того и гляди, хрюкнет в одеяло. И о душе своей заботился солидно, по-барски, и добрые дела творил не просто, а с важностью. А какие добрые дела? Лечил мужиков от всех болезней содой и касторкой и в день своих именин служил среди деревни благодарственный молебен, а потом ставил полведра, думал, что так нужно.
Перемена жизни к лучшему, сытость, праздность развивают в русском человеке самомнение, самое наглое. Николай Иваныч, который когда-то в казенной палате боялся даже для себя лично иметь собственные взгляды, теперь говорил одни только истины, и таким тоном, точно министр: «Образование необходимо, но для народа оно преждевременно», «телесные наказания вообще вредны, но в некоторых случаях они полезны и незаменимы».
Может, это те самые «критиканы, отравленные либеральными идеями»?
Но классик социалистического реализма М. Горький убийственно беспощаден:
«Каждый день над рабочей слободкой, в дымном, масляном воздухе, дрожал и ревел фабричный гудок, и, послушные зову, из маленьких серых домов выбегали на улицу, точно испуганные тараканы, угрюмые люди, не успевшие освежить сном свои мускулы. Вечером фабрика выкидывала людей из своих каменных недр, словно отработанный шлак.
По праздникам спали часов до десяти, потом люди солидные и женатые одевались в свое лучшее платье и шли слушать обедню. Вечером лениво гуляли по улицам, и тот, кто имел галоши, надевал их, если даже было сухо, а имея зонтик, носил его с собой, хотя бы светило солнце.
Молодежь сидела в трактирах или устраивала вечеринки друг у друга, играла на гармониках, пела похабные, некрасивые песни, танцевала, сквернословила и пила. Возникали кровавые драки. Порою они кончались тяжкими увечьями, изредка – убийством.
Ругали и били детей тяжело, но пьянство и драки молодежи казались старикам вполне законным явлением.
Пожив такой жизнью лет пятьдесят – человек умирал».
А вот теперь попытайтесь найти хотя бы одно произведение, где бы описывалась прекрасная Россия со счастливым и процветающим народом, обожающим своих правителей и готовым с Божьим именем на устах восторгаться собственным существованием до конца мира.
Я нашёл – этот вывод отчеканил Александр Христофорович Бенкендорф: «Прошедшее России было удивительно, ее настоящее более чем великолепно, что же касается до будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение». Произнёс Бенкендорф эту мудрость, наполненную историческим оптимизмом, и на всякий случай возглавил III Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, предназначенное заниматься политическим сыском.
Так может быть, все эти душевные разговоры о народе, имеющем особую нравственность, недоступную другим, бездуховным народам, все причитания о том, что мы теряем некую тончайшую нить, связывающую русского человека с высшими сферами – всё это самая обыкновенная красивая декламация? И рассуждения о «непостижимой особенности нашей души и нашего родного края» опираются на выдуманные истины, точно так же, как регулярно цитирующие в дни праздников и юбилеев строчки Н.А. Некрасова «Всему начало здесь, в краю моём любимом...» выдёргивают из стихотворения, потому что на деле они предельно беспощадны:
Но всё, что, жизнь мою опутав с первых лет,
Проклятьем на меня легло неотразимым, –
Всему начало здесь, в краю моем родимом!..
И вот они опять, знакомые места,
Где жизнь отцов моих, бесплодна и пуста,
Текла среди пиров, бессмысленного чванства,
Разврата грязного и мелкого тиранства;
Где рой подавленных и трепетных рабов
Завидовал житью последних барских псов,
Где было суждено мне божий свет увидеть,
Где научился я терпеть и ненавидеть...
Да после всех таких строчек вполне пора садиться за «сигнал в соответствующие органы» о том, что вся русская литература полностью дискредитирует нашу славную русскую действительность.
И остаётся только одно – повторять вслед за Тургеневым:
"Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, – ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!"