Ласточка (конфетное)

Семилетний мальчик прибежал после школы домой. Вбежал в кухню попить водички. Увидел на холодильнике целлофановый пакетик с конфетами. Некогда было разбираться, что к чему, пацаны же ждут, схватил несколько конфет, сунул в карман и резвей ветра на улицу. С пользою проведя послеобеденное время, вернулся с закатом. Отец ужинал, мама суетилась вокруг него. И вроде бы всё было как обычно, но в воздухе слышался привкус грозы. Ну точно! Мама чего-то не в духе.

– Ну-ка, иди-ка сюда...

Мамин голос не предвещал. Даже наоборот...

– Ступай собери свои вещи, ну там, учебники, тетрадки. Вот, возьми пакет.

– Зачем?

– Завтра утром отвезу тебя в Сызрань.

– К бабушке?

– Нет... В детдом...

– В детдом?

Ответом стало усталым голосом мамы сказанное о том, что они с отцом бьются над воспитанием в сыне человеколюбия и заботливости о ближнем, но их усилия пустые, и сын их вырастает принадлежащим к самому гнусному человеческому племени, то бишь, к эгоистам. Давно они, дескать, наблюдают за ним, и сегодня нарисовался последний штришок к портрету. Последняя капелька в чашечке терпения. Двести граммов конфет "Ласточка". Которые были и которых больше нет по вине мальчика.

И сегодня у мальчика ночью вырастет дополнительная челюсть, усеянная бритвообразными зубами, коими по прошествии совсем короткого времени он, в угоду своему эгоизму, загрызёт не только маму, папу, а и маленького братика. Они с папой не в силах противостоять озверению сына и не могут подвергать опасности жизнеспособность семьи, поэтому завтра - в детдом.

Мальчик запальчиво фыркнул, подбежал к холодильнику, пошарил рукой по пластику, схватил какой-то целлофановый пакет и, не глядя, швырнул на стол - смотрите, вот! Я и взял-то всего две штучки! В пакете сиротливо прижимались друг к другу два шоколадных батончика, обёрнутые небесного цвета бумажкой. Доля папы, мамы, брата. Не веря глазам своим, мальчик суетливо сунул руку в кармашек шорт и вынул на свет божий десятка полтора кулёчков шоколада, из недоеденного на улице, полураздавленных, в пыли и каких-то крошках...

Не зная такой волшебной фразы, как "Это недоразумение!", мальчик начал что-то лепетать об ошибке, о том, что "Я не хотел!". Говорящий с жаром, но, по-видимому, неслышимый родителями, мальчик ушёл к себе в комнату. Через часок, уже перед самым сном, мама внесла в комнату уже знакомый пакет и сказала:"Вот, положи книжки". Сын раскрыл пакет. Аккуратно свёрнутые полотенце, несколько трусишек, рубашечки, модная в то время, цветастенькая фуражечка, которую можно было носить и наизнанку, выверни только, потянув за специально пришитую к темени пуговку, зубная щётка, завёрнутая в тот самый, из-под конфет, пакетик.

Только теперь, прочувствовав материнское ледяное спокойствие, безмолвность отцовскую, толком не успевшую начаться и уже окончившуюся грозу, да и вообще, прочувствовав, мальчик понял, это не просто залёт. Это конец. Раз мама говорит "детдом", это детдом. Наступившей спустя три часа ночью мальчик не спал. Он плакал. Ему было страшно, и он плакал. Но в этот раз никто не пришёл помочь ему победить страх. Он остался один. Под утро он всё же сморился, ребёнок есть ребёнок...

Животный ужас, сравнимый со страхом мыши в пасти хищника обуял его, когда мама пришла его разбудить. "Вставай, пора. Надо позавтракать побыстрей, а то на автобус опоздаем". Окончательно игла ужаса пронзила мальчика, когда вместо школьной формы мама велела ему одеть парадно-выходной костюмчик, сопровождая повеление словами, мол, хоть не стыдно будет в детдоме, будет чего одеть. Очень-очень близко подкрался обморок. Полусумеречные рыдания и мольбы...

Прошло двадцать восемь лет. Мальчик вырос в дядю. Судьба у дяди была разной. Когда-то благосклонной, когда не очень. Как говорится, бывал богат, бывал и беден. Через все перипетии и коллизии дядя пронёс воспоминание о той игле детского ужаса. И эти воспоминания прорыли настолько глубокую борозду в коре, а, может, и в подкорке, так стрессово нагнули его генотип, что нет в его шкале аморальностей ничего апокалиптичнее себялюбия.

Его анти-себялюбие порой принимает совершенно неожиданные причудливые формы, подобно тому, как иногда путешественники встречают в тропических лужах всякие нежданности. Смотрят, вроде лягушечка, а приглядятся – какая-то мерзостная квакающая субстанция. Маятник качнулся совсем в край, и дядя не столько боится себя любить, сколько обожает себя ненавидеть. В глубинах его разума постоянно заседает трибунал и постоянно отказывает ему, приговорившему себя к пожизненной тюрьме, в помиловании. Плохо? Плохо. И почти всегда больно. "Ласточка"... Двести граммов... Жизнь. Сладкая.