Гомилетика 21-23

Занятие 21. Тема 6 "Проповедь и богослужение". Место произнесения проповеди за богослужением

21.1. Единство проповеди и богослужения

Проповедь произносится за Богослужением и очевидно является его составной частью, но представляется важным более подробно разобрать, каковы взаимоотношения между проповедью и богослужением, в особенности между проповедью и евхаристическим богослужением (Божественной литургией).

В рассмотрении этого вопроса можно выделить две характерные крайности. Одна из них типична для протестантских церквей, которые либо полностью отбросили, либо существенно реформировали литургическую традицию прежних веков. Протестантская мысль обычно исходит из однозначного приоритета проповеди над любым обрядом. Именно проповедь является центральным событием протестантских молитвенных собраний.

Другую крайность можно встретить в истории Православной и Католической Церквей. Здесь проповедь нередко воспринималась как необязательное дополнение к литургии. Профессор Московской духовной академии В. Ф. Кипарисов свидетельствовал, что в первой половине XIX в. в Российской Церкви проповедь обычно воспринималась как «удлиняющий богослужение придаток». Даже люди с высшим богословским образованием высказывали тогда мысль о том, что проповедь за богослужением необязательна и даже излишня. Сторонники такого взгляда на проповедь подчеркивали, что православное богослужение с его насыщенной обрядностью и глубокими литургическими текстами само по себе назидает человека лучше всякой проповеди. И сегодня в восприятии рядовых прихожан богослужение нередко считается полноценным и без произнесения проповеди. Фактически это означает приоритет богослужения над проповедью.

Обе указанные крайности исходят из того, что богослужение и проповедь — это два самостоятельных явления, которые могут существовать автономно, независимо друг от друга. Богослужение и проповедь в таком случае связаны лишь механически: либо проповедь становится своеобразной «вставкой» в богослужение, либо богослужение воспринимается исключительно как внешнее обрамление проповеди.

Современное богословие (и православное, и католическое, и протестантское) стремится преодолеть подобные крайности. Православные мыслители второй половины XX в. с особой настойчивостью подчеркивали, что проповедь не должна восприниматься вне литургического контекста, она должна быть органичной частью богослужения. Протопресвитер Александр Шмеман (1921 — 1983) писал, что проповедь — это «существенный литургический акт». Он называл проповедь «таинством Слова», совершаемым в собрании Церкви.

Мысль о неразрывном единстве проповеди и богослужения в современном богословии стала практически общепринятой. Божественная литургия являет в нашем мире Царство Божие, пришедшее в силе. Первая часть литургии («литургия слова») являет нам Царство в слове Евангелия и в проповеди. А во второй части литургии мы восходим к единению со Христом в Евхаристии. Однако вся литургия — это единое откровение Царства. Литургия — это движение к единству со Христом и во Христе. В этом евхаристическом восхождении слово проповеди играет важную роль.

21.2. Пример Древней Церкви

По традиции рассмотрим пример Древней Церкви: в апостольский век учительное слово к членам Церкви звучало в собраниях верных, проходивших в домах. Эти дома, как правило, были жилищами христиан, предоставлявших их для проведения собраний, и потому в Писании они именуются домашними церквами.

В домашних собраниях совершение Евхаристии было соединено с вечерей любви, т. е. особой братской трапезой. Как полагают современные исследователи, в I — начале II в. агапа завершалась причащением Святых Таин. В то время молитвенные собрания христиан не имели строго установленной структуры и проводились в харизматическом духе. В Первом Послании к Коринфянам апостол Павел, говоря о евхаристических собраниях, упоминает и о беспорядках, случавшихся во время агап: всякий поспешает прежде других есть свою пищу, так что иной бывает голоден, а иной упивается (1 Кор. 11, 21).

Из этого же Послания (гл. 12-14) видно, что в апостольский век в молитвенных собраниях практиковались разные виды речи, а именно: глоссолалия (дар языков), профития (пророчество) и дидаскалия (учительство).

Относительно понимания сути глоссолалии, которая, видимо, была тогда широко распространена, среди современных исследователей нет единства. Высказываются разные интерпретации этого феномена. Во всяком случае, из рассказа апостола Павла о Коринфской общине можно сделать вывод, что глоссолалия была, безусловно, харизматической речью, непонятной для окружающих и требующей истолкования.

Пророчество (профития) — это также особая речь, произносимая по внушению Святого Духа, однако она (в отличие от глоссолалии) была понятна окружающим: Кто пророчествует, тот говорит людям в назидание, увещание и утешение (1 Кор. 13, 3). Что же касается дидаскалии, то это была обычная разумная речь, которая вполне соответствует современному понятию о проповеди.

Постепенно харизматические виды речи отходят на второй план и иссякают. В результате ко II в. дидаскалия становится практически единственной формой речи в христианских собраниях. Кроме того, в первой половине II в. евхаристия была отделена от агап. Все это способствовало выработке более строгого порядка богослужения и наложило отпечаток на проповедь.

21.3. Проповедь с Горнего места

На рубеже II-III  вв. как на Востоке, так и на Западе появляются христианские храмы, как здания, специально построенные для совершения богослужения. Из Священного Писания видно, что в синагогах Писание читалось стоя, а истолковывалось сидя. Евангелист Матфей говорит о том, что Христос Спаситель произносил Нагорную проповедь сидя (Мф. 5, 1). Евангелист Иоанн Богослов также говорит о том, что Господь проповедовал в Иерусалимском храме сидя (Ин. 8, 2). Вполне очевидно, что в домашних церквах апостолы, а затем и их ученики также произносили свои поучения сидя.

В Древней Церкви во время храмового богослужения епископы также произносили проповеди, сидя на своей кафедре в алтаре. В III—VII вв. алтарь обычно был отделен от основной части храма невысокой перегородкой, на которой могла быть установлена решетка. Иконостасов, закрывающих алтарь от взора молящихся, тогда еще не существовало.

В восточной части алтарной апсиды (между престолом и восточной стеной) располагалась кафедра епископа, к которой с двух сторон примыкали скамьи для пресвитеров (в современной литературе они обычно именуются «синтроном»).

С VI в. в Византии кафедра епископа и синтрон представляли собой каменную конструкцию в виде амфитеатра. На верхней ступени этого амфитеатра располагалось седалище епископа, рядом с которым восседали пресвитеры.

Сохранившиеся с тех пор синтроны позволяют сделать вывод, что кафедра епископа находилась на весьма значительной высоте (до 2 м). Например, в константинопольском храме святой Ирины синтрон настолько высок, что под ним сделан проход вдоль стены апсиды. Именно из-за своей высоты епископская кафедра получила наименование горнего места или верхней кафедры. На таком возвышении епископ был хорошо виден всем молящимся. Именно с этого возвышения он обращался к собравшимся в храме со словом назидания. Когда с кафедры звучала проповедь, народ подходил вплотную к алтарной преграде, чтобы лучше слышать проповедника.

О таком порядке произнесения проповеди мы встречаем свидетельства прежде всего в самих же гомилетических памятниках начиная с IV в. Например, св. Григорий Богослов в своем прощальном слове, обращенном к отцам Второго Вселенского Собора (381 г.), говорил: «Прости, кафедра — эта завидная и опасная высота! Простите, любители моих слов, простите, и эти народные течения и стечения, и эти трости, пишущие явно и скрытно, и эта решетка, едва выдерживающая теснящихся к слушанию» (Слово 42).

В стихотворении «Сон о храме Анастасии» св. Григорий пишет: «Мне представилось, что сижу я на высоком престоле... По обе стороны ниже меня сидели пресвитеры, вожди стада, отличающиеся возрастом. В пресветлых одеждах предстояли диаконы, как образы ангельской светозарности. Из народа же одни как пчелы жались к решетке и каждый усиливался подойти поближе; другие теснились в священных преддвериях, равно поспешая и слухом и ногами; а иных препровождали еще к слушанию слов моих пестрые торжища и звучащие под ногами улицы» .


21. 4. Проповедь с амвона

Свидетельства о том, что проповедники выходят на амвон впервые стали появляться в V веке. В то время амвоном называлось особое возвышение, расположенное в центре храма и предназначенное прежде всего для чтения с него Священного Писания. Поэтому, например, Созомен в своей «Церковной истории» называет амвон «возвышением для чтецов». Византийские амвоны представляли собой стационарные мраморные конструкции, которые богато украшались резьбой, скульптурой или мозаикой. В константинопольских храмах амвон обычно имел форму цилиндрического возвышения с примыкающими к нему с двух сторон лестницами.

По свидетельству ряда церковных историков, одним из первых, кто стал произносить проповеди с амвона, был св. Иоанн Златоуст.

В Русской Церкви После в X веке амвоны византийского образца сооружают и в центре древнерусских храмов. Этот обычай сохранялся и в Московской Руси до XVII в. В ходе богослужебной реформы Патриарха Никона расположение амвона в центре храма было воспринято как нарушение, поскольку к тому времени эта традиция уже была забыта на Православном Востоке. В результатек началу XVIII в. амвоны практически исчезли из центральной части русских храмов.

С этого времени в русской церковной традиции амвоном стали называть полукруглый выступ солеи у царских врат. По своим функциям во время богослужения он в целом соответствует византийскому амвону. Здесь читают Евангелие (при иерейском служении) и произносят ектении. В современной практике Русской Православной Церкви именно с этого амвона произносятся проповеди. Проповедник стоит на амвоне спиной к царским вратам и говорит, обратившись лицом к молящимся.

В современной русскоязычной церковной лексике также употребляется понятие архиерейская кафедра (или архиерейский амвон). Это возвышение в центре храма, на котором епископ облачается перед Божественной литургией и где он остается до малого входа. При епископском служении диакон читает Евангелие именно отсюда. В некоторых случаях епископ может произнести поучение с архиерейской кафедры (например, на утреннем богослужении после полиелея).

В определенных случаях проповедь может произноситься и в других местах храма. Например, в Великую пятницу и Великую субботу в центре храма находится плащаница Христа Спасителя. Именно плащаница в эти дни становится центром, на который ориентировано богослужение. Поэтому и проповедник может произносить проповедь, стоя не на амвоне, а у плащаницы в центре храма.

Занятие 22. Тема 6. "Проповедь и богослужение". Время произнесения проповеди на Литургии

22. 1. Пример Древней Церкви

В книге Деяний мы читаем, что в Антиохии Писидийской Павел со спутниками, «придя в Синагогу в день субботний, сели. И после чтения Закона и Пророков начальники синагоги послали им сказать: мужи братья, если у вас есть слово наставления народу, говорите». И Павел, «сделав знак рукой, сказал...» проповедь о Христе.  Доктор церковной истории М. Скабалланович в «Толковом типиконе»  также говорит о том, что и в синагоге, и в древней Церкви проповедь следовала сразу за чтением Св. Писания: «Как сказано, главным назначением синагоги, по первоначальной идее ее, была не молитва, а чтение Св. Писания.  Скабалланович говорит, что на богослужении первых христиан тоже читали Св. Писание и звучала проповедь: «Нигде в посланиях апостольских не говорится о чтении ветхозаветных писаний за тогдашним богослужением; но его можно предполагать ввиду того, что проповедь апостолов всецело основывалась на законе и пророках, и последних ап. Павел называет наряду с апостолами основанием Церкви. О чтении новозаветных писаний за богослужением могут говорить: требование ап. Павла в Послании к Солунянам прочитать это послание «всем святым братиям», что удобнее всего можно было сделать на богослужебном собрании, – требование колоссянам обменяться посланиями с Лаодикийскою Церковью». Проповедь занимала большое место в богослужении первых христиан: «Что касается проповеди, то в апостольском богослужении соответственно потребностям того времени и по неразвитости других элементов богослужения она занимала особенно широкое место: в даваемой Деяниями картине богослужения «учение» поставлено на первом месте; апостолу Иакову приходилось уже бороться со словоохотливыми проповедниками; ап. Павел учительство считает важнейшею обязанностью епископа и пресвитера»

В III в., когда нормативным местом совершения богослужения становится храм, оформляется чин евхаристического богослужения. В нем четко видны две части. В первой поются псалмы, читается Писание и произносится проповедь, а во второй — совершается Евхаристия. Проповедь становится центральным местом первой части литургии, она неразрывно связана с Писанием. По мере формирования лекционарной системы (круга богослужебных чтений) проповедь приобретает форму беседы (гомилии) на прочитанный в храме отрывок из Писания (включает в себя последовательное стих за стихом его толкование).

В III—IV вв. обычным временем совершения литургии становятся утренние (дообеденные) часы. На первой части литургии (литургии слова), во время которой читалось и толковалось Писание, могли присутствовать все желающие: и те, кто уже принял крещение, и те, кто только готовился к крещению (оглашенные, катехумены), и те, кто просто интересовался христианским учением. «Апостольские постановления» устанавливают, что проповедь должна произноситься непосредственно после прочтения положенных отрывков из Священного Писания (Кн. И, гл. 57; Кн. VIII, гл. 5).

В IV-V вв., когда произошло массовое обращение в христианство, в позднеантичном обществе проповедь стала восприниматься многими как главный атрибут богослужения. Более того, многие приходили в храм лишь для того, чтобы послушать проповедь. В этом можно видеть восприятие Церковью античной культурной традиций, в которой ораторское искусство занимало важное место.

Св. Иоанн Златоуст в своих проповедях неоднократно обличает обычай уходить из храма сразу после проповеди. Например, в 3-й беседе против аномеев он восклицает: «Невыразимое множество народа собралось теперь и с таким вниманием слушает речь, а в самый страшный час я часто ищу его и не вижу и сильно вздыхаю, что, когда беседует сослужитель ваш, вы показываете великое усердие и напряженную ревность, теснитесь друг перед другом и остаетесь до конца; когда же предстоит явиться Христу в священных Таинствах [то есть в Евхаристии], то церковь бывает пуста и безлюдна».

Из этих слов видно, что во времена св. Иоанна Златоуста проповедь произносилась непосредственно после чтения Писания, а уже затем начиналась евхаристическая часть богослужения. И если верные покидали храм сразу после проповеди, то это фактически означало их отказ от участия в Евхаристии.


22. 2. Проповедь после Евангелия

Проповедь после чтения Евангелия в целом вполне соответствует внутренней логике евхаристического богослужения. Божественная литургия — это восхождение от земли на небо, от временного к вечному; и чинопоследование литургии ясно отражает это восхождение. Первая часть литургии (литургия слова) больше направлена к разуму человека. Здесь звучат антифоны, актуализирующие память о Божественных действиях в истории; поются тропари и кондаки, связанные с конкретным днем и празднуемыми событиями; читаются отрывки из Священного Писания, над которыми молящимся предлагается углубленно поразмышлять.

Вторая же часть литургии (литургия верных), начинающаяся с Херувимской песни, строится совершенно иначе. Херувимская песнь призывает молящихся отложить всякое житейское попечение и сосредоточиться на созерцании великой тайны Евхаристии, которая выходит за рамки времени и пространства. Поэтому вторая часть литургии является практически неизменяемой. Здесь Церковь вступает в вечность. Евхаристический канон возводит нас на небо и готовит к единению со Христом в Таинстве Причащения.

Греческий богослов Иоанн Фундулис (1927-2007), автор классического учебника по гомилетике, настаивает на том, что «единственное подобающее для произнесения литургической проповеди время — непосредственно после евангельского чтения». Это обусловлено как многовековой традицией Церкви, так и дидактическими целями. «Слушание чтений, в соответствии с педагогическим подходом, — отмечает Фудулис, — требует непосредственной герменевтической их обработки через гомилию, а гомилия предполагает чтение рассматриваемого текста до нее». Таким образом, литургическая гомилия по самой своей сути является органичным продолжением Евангельского чтения.

Однако в этом случае проповедь должна быть теснейшим образом связана с Евангельским чтением. Рассказ о празднике или о житии празднуемого святого здесь будет неуместен, равно как и публицистические элементы, апелляция к острым событиям современности, поскольку это может разрушить молитвенную атмосферу в храме. Гомилия после Евангелия призвана быть емкой, понятной и динамичной, как стрела, летящая в цель. В противном случае она может разорвать единство богослужения.

Владыка Антоний Сурожский, несомненно блестящий проведник, говорил, что главное для проповедника услышать слово Господа, обращенное к нему в момент чтения Евангелия, это и будет то «благовременное слово, которое Господь дает прочувствовать священнику, это то самое важное, ради чего

произносится проповедь». По убеждению владыки Антония, «если Господь коснулся сердца проповедника, значит, Он коснется и сердец тех людей, которые его слушают». Всегда ли проповеднику удается услышать этот глас Божий? «Один раз было — как вам сказать? — очень печально. Я был в миноре, усталый, я прочел текст, и он до меня не дошел. И в течение всей службы я переживал с ужасом тот факт, что Господь ко мне обратился со Своим словом, а у меня ничего не дрогнуло в душе. Когда пришло время проповедовать (я всегда проповедую перед отпустом), я вышел и сказал примерно следующее: "Вот что

со мной сегодня случилось. Я читал вслух Евангелие. Спаситель Христос со мной лично говорил, Он обращался ко мне со Своим словом, а единственное, что я мог Ему ответить, это: Твои слова до меня не доходят, они сегодня для меня пустой звук...

Какой ужас!.. Но подумайте сами о себе (сказал я прихожанам):

когда читается Евангелие в церкви или когда вы его читаете дома,

можете ли вы сказать, что каждый раз слова евангельские, слова, которые Спаситель Христос обращает лично к вам, ударяют в вашу душу, потрясают ее до глубин, зажигают в ней какой-то свет, новую жизнь вам дают? А если нет, то вы оказываетесь в то положении, в котором оказался я, только мое положение более страшное, потому что Христос меня поставил возвещать вам истину Его, а я сегодня не смог Его слов услышать. Простите меня, помолитесь обо мне и подумайте о себе. Аминь!" Вот проповедь, которую я тогда сказал, которая была правдой, и я думаю, что люди были этим, с одной стороны, потрясены, а с другой стороны чему-то научены. Я мог бы от ума, от какой-то небольшой начитанности им дать комментарий на этот отрывок Евангелия, но этобыло бы неправдой, это был бы кимвал звучащий».


22.3. Проповедь после запричастного стиха

Вторая традиция, широко распространенная в храмах Русской Православной Церкви, — проповедь после запричастного стиха. Эту практику обычно оправдывают исключительно практическими целями: такая проповедь помогает заполнить паузу в богослужении, которая образуется во время причащения священнослужителей в алтаре, и тем самым сэкономить время, а значит, сделать литургию немного короче. Уже сама по себе подобная аргументация свидетельствует о том, что практика произнесения проповеди после запричастного стиха не имеет серьезных богословских или литургических оснований.

Время исполнения запричастного стиха — это момент максимального сосредоточения верующих, приступающих к причащению Святых Таин. И ничто не должно отвлекать их от этого сосредоточения.

По замечанию И. Фундулиса, произнесение проповеди после запричастного стиха означает, что проповедь обращена не ко всему богослужебному собранию, поскольку священнослужители, которые в это время причащаются в алтаре, не могут слышать проповедь. Тем самым духовенство искусственно отделяется от молящихся, стоящих в храме. Однако в древности слову проповеди обязательно внимало все собрание, включая и клириков, находящихся в алтаре.

Проповедь и причастие — это два смысловых центра литургии. Но они не должны смешиваться, вытеснять или подменять собой друг друга. Проповедь и Евхаристия должны находиться в органичном единстве. Такое единство, как мы видим, задано самой структурой богослужения. Поэтому важно было бы сегодня вернуться к древней практике произнесения проповеди непосредственно после чтения Евангелия.

Краткая проповедь после запричастного стиха может быть уместна лишь в том случае, если она готовит молитвенное собрание к принятию Тела и Крови Христовых. В таком случае проповедь не отвлекает молящихся от сосредоточенного ожидания причастия, а, наоборот, усиливает это сосредоточение. Произнесение же перед причастием проповеди, посвященной толкованию Евангелия, прочитанного в первой части литургии, выпадает из общего строя богослужения.

22. 4. Проповедь после отпуста

Третья практика — произнесение проповеди непосредственно после отпуста, перед целованием креста в завершение Литургии. Если ее произносит архиерей, то он говорит проповедь, опираясь на епископский жезл; пресвитер же произносит ее, как правило, с крестом в руках. Такая проповедь может быть посвящена как толкованию прозвучавшего на литургии Евангельского чтения, так и объяснению сути праздника, рассказу о подвиге святого, размышлению о той или иной христианской заповеди — и все это в контексте современности. Такая проповедь может быть более продолжительной, нежели гомилия, более острой и злободневной, с более выраженным публицистическим элементом.

В то же время проповедь после отпуста не разрывает богослужения и дает прихожанам напутствие для дальнейших размышлений о словах Священного Писания, о христианских заповедях, о своей жизни в современном мире. Поскольку она звучит в завершение богослужения, то лучше запоминается паствой. К тому же ее имеют возможность слышать не только прихожане, но и клирики.

Занятие 23. Тема 6. "Проповедь и богослужение". Проповедь на неевхаристическом богослужении

23. 1. Проповедь во время вечернего богослужения

В современной практике Русской Православной Церкви накануне воскресных и праздничных дней в храмах и монастырях совершается всенощное бдение. То есть фактически и вечерня, и утреня совершаются в вечернее время. Сегодня на приходах относительно редко встречается обычай произнесения проповеди на всенощном бдении. Тем не менее важно обратиться к молящимся в канун воскресных и праздничных дней, чтобы разъяснить прочитанный отрывок из Евангелия или смысл празднуемого события.

Есть несколько моментов всенощного бдения, в которые может быть произнесена проповедь без нарушения общего строя богослужения. Так, в храмах при духовных учебных заведениях проповедь на всенощном бдении обычно произносится на утрени после пения тропарей на «Бог Господь...». В монастырской практике можно встретить обычай произнесения (или чтения) поучений на утрени после шестой песни канона (в том месте, где в Триодях помещается Синаксарий). Краткое поучение может быть произнесено и по окончании всенощного бдения (после отпуста).

Но чаще всего в приходской и монастырской практике проповедь на всенощном бдении произносится сразу же после полиелея (перед тем, как начнется помазание). Произнесение проповеди именно в этот момент богослужения имеет ряд преимуществ.

Во-первых, полиелей является кульминацией всенощного бдения. Именно на полиелее читается отрывок из Евангелия, звучит величание святому или празднуемому событию. Поэтому уместно сразу же после полиелея обратиться к молящимся с пастырским словом, разъясняющим Евангельское чтение или смысл праздника. Во-вторых, обычно в приходской практике именно к полиелею в храм собирается наибольшее количество людей. Поэтому в такой момент проповедь будет обращена к максимальной аудитории. В-третьих, полиелей — это момент богослужения, когда в храме возжигаются все светильники (не только свечи и лампады, но и паникадило). Это момент, когда храм должен быть буквально залит светом. Поскольку всенощное бдение совершается в вечернее время, то большую часть богослужения храм обычно погружен в полумрак. И если проповедник обращается к молящимся не на по- лиелее, а в другой момент богослужения, то он рискует общаться с аудиторией в темноте.

Пастырь должен также уделять особое внимание проповеди в период Великого поста. Это время покаяния и усиленной молитвы. В Великий пост люди чаще посещают храм, чем в другие периоды года. Причем именно в этот период по вечерам в храме совершаются особые неевхаристические богослужения, дающие возможность произнесения проповедей. Например, в первые четыре дня поста практически все прихожане, имеющие такую возможность, собираются на Великое повечерие с чтением канона св. Андрея Критского. Широко распространена традиция совершения так называемых пассий (чтение Страстных Евангелий с акафистом Страстям Христовым). На этих богослужениях священнику важно произносить проповеди, которые бы пробуждали в людях покаянное чувство, призывали их к самоуглублению и очищению сердца.

Великий пост должен быть для христианина временем внимательного изучения Священного Писания. Поэтому в Древней Церкви во время Великого поста проповеди могли посвящаться толкованиям отдельных книг Священного Писания. Например, именно в Великий пост были произнесены беседы св. Василия Великого на Шестоднев и беседы св. Иоанна Златоуста на Книгу Бытия.

Этот опыт может использоваться и в современных условиях. Священник может в дни Великого поста, когда в храмах собирается особенно много людей, предлагать им не отдельные проповеди, а продуманные циклы бесед, посвященные толкованию библейских книг. Можно произносить и циклы бесед, посвященных духовной жизни, покаянию, борьбе с грехом, другим важным нравственным темам.

23. 2. Проповедь при крещении

Произнесение кратких поучений во время крещения, венчания и отпевания является необходимым. Эти службы совершаются в моменты важных жизненных событий, когда люди особо расположены к размышлению о смысле происходящего, да и о смысле жизни вообще. При этом значительная часть людей, присутствующих на таких богослужениях, обычно мало знакомы с христианским учением и с церковной традицией. Потому пастырь обязан обратиться к ним со словом назидания.

Такая ситуация накладывает на проповедника особую ответственность. Его слово во время совершения крещения, венчания или отпевания может серьезно повлиять на отношение к Церкви малоцерковных людей, принимающих участие в этих обрядах. Удачное слово может стать началом для более полного вхождения человека в церковную жизнь. А плохо продуманное слово, бедное содержанием и блеклое по форме, может лишь оттолкнуть человека от Церкви.



Поскольку даже глубоко церковные люди сравнительно редко присутствуют при совершении крещений и венчаний, то бывает важно пояснять собравшимся смысл совершаемых обрядов. Например, довольно широко распространена практика кратких пояснений обрядов, совершаемых во время крещения. По ходу совершения таинства священник кратко поясняет присутствующим, что значит отречение от сатаны и сочетание Христу, в чем смысл помазания миром, пострижения волос и т. д. Эти пояснения не является проповедью в прямом смысле слова. Тем не менее они помогают установить контакт между священником и людьми, участвующими в таинстве, а также создают атмосферу доверия, в которой можно с большим успехом произнести поучение по окончании совершения крещения.

Нужно помнить, что богослужение по сути своей является не только общением между человеком и Богом, но и общением людей между собой. И проповедь достигает успеха тогда, когда общение между священником и людьми, участвующими в таинстве, складывается в течение всего богослужения.

Если же говорить собственно о проповеди во время крещения, то ее целесообразно произнести после окончания совершения чинопоследования. Проповедь после крещения младенца не должна быть продолжительной. Едва ли присутствующие смогут сосредоточенно слушать неоправданно длинную проповедь.

Однако если крещение совершается над взрослым человеком, который готовился к этому таинству и подходит к нему с особой ответственностью, то проповедь может быть и более продолжительной. В любом случае исходя из своего пастырского опыта священник должен оценить атмосферу, сложившуюся во время совершения таинства, и принять решение об оптимальной продолжительности проповеди.


23.3. Проповедь при венчании

Также и при совершении таинства брака поучение может быть произнесено по окончании чина венчания.

В проповедях после венчания не следует затрагивать слишком сложных и отвлеченных тем. Наиболее уместными в таких случаях являются поучения, касающиеся того, что волнует стоящих перед священником людей. .

Проповедь, произносимая после венчания, должна соответствовать эмоциональному настрою собравшихся в храме людей. Венчание — это прежде всего праздничное событие. И для тех, кто вступил в брак, и для всех их родственников, и для всей церковной общины — это особый праздник. Потому и слово священника должно быть проникнуто чувством христианской радости. Содержание и форма проповеди должны соответствовать моменту и наполнять переживания собравшихся христианским смыслом.

23. 4. Проповедь при отпевании и панихиде

Особо следует сказать о словах, произносимых на погребении. Надгробные речи — это древнейший жанр ораторского искусства. Так, в Древней Греции традиция произнесения надгробных слов была распространена как минимум с V в. до Р. X. Как правило, это были речи в честь воинов, павших на поле боя, или в честь известных политических деятелей. В «Истории» Фукидида, например, сохранена знаменитая надгробная речь Перикла, произнесенная в память афинских воинов, павших в первый год Пелопоннесской войны (431/430 г. до Р. X.).

В Древнем Риме произнесение надгробных речей считалось обязательным атрибутом похоронных процессий. Некоторые исследователи даже полагают, что надгробная речь в Древнем Риме была главной частью похорон. Из сохранившихся речей, произносившихся при погребении знатных римлян, видно, что прежде всего указывались славные дела и добродетели умершего. Такое перечисление добродетелей было связано не столько с личностью умершего, сколько с его принадлежностью к роду. Земные дела покойного оратор представлял как дела, вписывающиеся в череду таких же славных дел его предков, к которым умерший присоединялся в загробном мире. Его добродетели и подвиги были особым «символическим капиталом» его рода — центральной ценностью античного римского общества.

Надгробные речи хранились в семейных архивах и впоследствии служили для реконструкции истории рода. Таким образом, надгробные речи в античном обществе были важным фактором сохранения исторической памяти. Требования к подобным речам были обусловлены языческим культом предков В первые три века после Рождества Христова в источниках отсутствуют упоминания о произнесении надгробных речей при христианских погребениях. Лишь с IV в., когда Церковь начинает широко усваивать античную культурную традицию, появляется практика произнесения надгробных проповедей. В частности, надгробные слова мы встречаем в наследии свв. Григория Богослова, Григория Нисского, Амвросия Медиоланского и других церковных писателей. При этом в христианстве суть и назначение надгробных речей, конечно же, были существенно переосмыслены.

Из надгробного слова, произнесенного св. Григорием Нисским в Константинополе при прощании со св. Мелетием Антиохийским, внезапно скончавшимся во время работы Второго Вселенского Собора (в мае 381 г.), видно, что произнесение надгробных слов при епископском погребении было в то время вполне обычной практикой. То есть, следуя античной традиции, надгробные слова по почившем епископе были фактически рассказом о его жизненном пути и церковном служении. Но в то же время эти христианские погребальные речи были проникнуты чуждой античному миру идеей «жизненного пути как восхождения к Богу и смерти как окончательного воссоединения с Ним».

Уже в самом начале своего слова св. Григорий говорит о смерти св. Мелетия как о его восхождении в небесное Царство: «К числу апостолов присоединился у нас новый апостол, сопричтенный апостолам, ибо святые привлекли к себе подобного им по нравам, подвижники — подвижника, венчанные — венчанного, чистые сердцем сердцем — непорочного по душе, служители слова — провозвестника слова». Св. Григорий однозначно утверждает, что для почившего было лучше разрешиться и быть со Христом (Фил. 1, 23). Однако земная паства св. Мелетия осиротела. И потому слово св. Григория постоянно балансирует между пасхальной радостью о собрате, вошедшем в небесные обители, и глубокой скорбью от осознания чувства утраты.

Проповедник, произносящий надгробное слово, не должен уподобляться античным риторам, главная задача которых — восхваление добродетелей и подвигов умершего. Проповедник — это свидетель правды. В его слове не должно быть фальши, искусственности и неискренности. Заведомо преувеличенное описание доблестей почившего или наделение его явно вымышленными качествами абсолютно неприемлемо в проповедническом слове. Это не соответствует ни высоте проповеднического служения, ни особой строгости момента погребения.

Еще более неуместны в надгробной речи рассуждения о недостатках умершего или о его неблаговидных поступках. Проповедник должен помнить, что умерший уже предстал перед лицом Высшего Судии, и только Господь может вынести суд о жизни почившего.

Произнося надгробное слово, священник также не должен забывать о пастырской задаче утешения скорбящих. Как правило, у гроба стоят родственники, друзья и знакомые умершего. Поддержать их, обратить к ним слово утешения — это прямая обязанность пастыря. Священнику не подобает усиливать их эмоции, которые и без того могут быть на пределе. Наоборот, слово священника должно успокаивать.

Во все эпохи истории Церкви в надгробных словах встречается особый риторический прием — прямое обращение к усопшему. Так, св. Григорий Богослов завершает свое надгробное слово св. Василию Великому прямым обращением к почившему, которое перерастает в молитвенное воззвание к умершему другу: «Призри же на меня свыше, божественная и священная глава, и данного мне, для моего вразумления, жало в плоть, ангела сатаны (2 Кор. 12, 7) утишь твоими молитвами или научи меня сносить его терпеливо, и всю жизнь мою направь к полезнейшему!».

Хотя священник не должен усиливать и без того тяжелые переживания людей, стоящих у гроба, все же он не может игнорировать весь трагизм ситуации. Было бы ошибкой со стороны проповедника говорить о смерти как о чем-то само собой разумеющемся и потому незаслуживающем особых переживаний. Погребальный обряд — это предстояние перед лицом смерти. И проповеднику стоило бы использовать эту особую ситуацию, чтобы раскрыть глубину совершающегося таинства смерти.

В аскетической традиции размышление о смерти всегда считалось одним из важнейших средств для борьбы со страстями и воспитания в своем сердце добродетелей. Современный человек всячески вытесняет смерть из своего сознания. И, пожалуй, лишь в момент расставания с близкими людьми, в момент их погребения человек сталкивается с фактом смерти во всей его неотвратимости. Эта ситуация глубокого потрясения от встречи со смертью не может быть проигнорирована проповедником. Она буквально обязывает священника говорить о смерти, говорить о христианском понимании происходящего.

Погребальное слово, обращенное к стоящим у гроба, должно быть словом о смысле нашего земного пути. Оно призвано побуждать к размышлению над основополагающим вопросом человеческого бытия — вопросом о смысле жизни.