В 1830 году Пушкин издал отдельной книжкой 7-ю (последнюю) главу "Евгения Онегина". Булгарин (Фаддей Венедиктович) воспользовался этим случаем и напечатал в "Северной Пчеле" разбор этого произведения:
"В "Московском телеграфе" сказано: Ныне требуют от писателей не одной подписи знаменитого имени, но "достоинства внутреннего и изящества внешнего". Справедливо! Холодный прием, оказанный публикой поэме "Полтава" (Украйна глухо волновалась. Давно в ней искра разгоралась...), о которой так остроумно сказано было Надеждиным в "Вестнике Европы", служит явным доказательством, что очарование имен исчезло.
И в самом деле, можно ли требовать внимания публики к таким произведениям, какова, например, глава 7-я "Евгения Онегина". Ни одной мысли в этой водянистой 7-й главе, ни одного чувствования, ни одной картины, достойной воззрения.
Совершенное падение, chute complète! Итак, надежды наши исчезли! Мы думали, что автор "Руслана и Людмилы" устремился на Кавказ, чтобы напитаться высокими чувствами поэзии, обогатиться новыми впечатлениями и в сладких песнях передать потомству великие подвиги русских современных героев.
Мы думали, что великие события на Востоке (здесь русско-турецкая война), удивившие мир и стяжавшие России уважение всех просвещенных народов, возбудят гений наших поэтов - и мы ошиблись! Лиры знаменитые остались безмолвными, и в пустыне нашей поэзии появился опять "Онегин", бледный, слабый... сердцу больно, когда взглянешь на эту бесцветную картину!
Все содержание этой 7-й главы в том, что "Таню везут в Москву из деревни"... Все описания так ничтожны, что нам верить не хочется, чтоб можно было печатать такие мелочи! Разумеется, автор часто говорит о себе, о своей скуке, томленье, о своей "мертвой душе". Великий Байрон уж так утомил нас всеми этими выходками, что мы сами чувствуем невольное томление, слыша беспрестанное повторение одного и того же".
Из переписки государя императора Николая Павловича с графом Александром Христофоровичем Бенкендорфом об Александре Сергеевиче Пушкине (Онегин)
Собственноручная записка А. Х. Бенкендорфу, карандашом, Императора Николая Павловича, без даты (1830 года)
"Я забыл вам сказать, любезный друг, что в сегодняшнем номере "Пчелы" (здесь Северной) находится опять несправедливейшая и пошлейшая статья, направленная против Пушкина; к статье, наверное, будет продолжение: поэтому предлагаю вам призвать Булгарина и запретить ему отныне печатать какие бы то ни было критики на литературные произведения; и если возможно".
Из донесения А. Х. Бенкендорфа без даты (1830 г.)
"Приказания Вашего Величества исполнены: Булгарин не будет продолжать свою критику на "Онегина". Я прочел её, Государь, и должен сознаться, что ничего "личного" против Пушкина не нашел; эти два автора, кроме того, вот уже года два в довольно хороших отношениях между собой. Перо Булгарина, всегда преданное власти, сокрушается над тем, что "путешествие за Кавказскими горами и великие события, обессмертившие последние года, не придали лучшего полёта гению Пушкина".
Кроме того, московские журналисты ожесточенно критикуют "Онегина" (союзниками Булгарина в Москве явились профессор Надеждин и журналист Полевой. Когда некий Тленский принес отзыв Булгарина профессору эстетики Надеждину, то сей последний заметил: "Я знал давно, что этому когда-нибудь, а надо будет случиться! Раненько, правда, немножко: ну да ныне век такой! Шагаем исполински"... К этому замечанию профессор прибавил: "Талант, особенно не закупоренный печатью истинного образования скоро очень выдыхается".
Профессор эстетики глумится даже и над этими чудными стихами, находящимися в той же 7-й главе Онегина:
Или не радуясь возврату
Погибших осенью листов,
Мы помним горькую утрату,
Внимая новый шум лесов?
Или с природой оживленной
Сближаем думою смущенной
Мы увяданье наших лет,
Которым возрожденья нет?
"Нет, - восклицает профессор, - воля ваша, а Пушкин не мастер мыслить!" (здесь прим. М. П. Погодина).
Прилагаю при сем статью против "Димитрия Самозванца" (здесь исторический роман Ф. В. Булгарина), чтобы Ваше Величество видели, как нападают на Булгарина ("Димитрий Самозванец" Булгарина и 7-я глава "Евгения Онегина" (Гонимы вешними лучами, с окрестных гор уже снега сбежали мутными ручьями на потопленные луга...) вышли в свет одновременно.
Очевидно, граф Бенкендорф представил государю рецензию на "Димитрия Самозванца", написанную бароном А. А. Дельвигом и напечатанную в "Литературной газете" 1830 года. В этой рецензии барон Дельвиг, между прочего заметил: "Нам приятно видеть в г-не Булгарина поляка, ставящего выше всего свою нацию; но чувство патриотизма заразительно, и мы бы с еще большим удовольствием прочли повесть о тех временах, сочиненную писателем русским").
Если бы Ваше Величество прочли это сочинение, то Вы нашли бы в нем много очень интересного и в особенности монархического, а также победу легитимизма. Я бы желал, чтобы авторы, нападающие на это сочинение, писали в том же духе, так как сочинения - это совесть писателей".
Приписка Государя: "Вы мне ничего не говорите о себе, любезный друг, как ваше здоровье? Я внимательно прочел критику на "Самозванца" и должен вам сознаться, что, так как я не мог пока прочесть более двух томов и только сегодня начал третий, то про себя или в себе размышлял точно также.
История эта, сама по себе, более чем достаточно омерзительна, чтобы не украшать ее легендами отвратительными и ненужными для интереса "главного события". А потому, с этой стороны, критика, мне кажется, справедлива.
Напротив того, в критике на "Онегина" только факты и очень мало смысла; хотя я совсем не извиняю автора, который сделал бы гораздо лучше, если бы не предавался исключительно этому весьма забавному роду литературы, но гораздо менее благородному, нежели его "Полтава". Впрочем, если критика эта будет продолжаться, то я, ради взаимности, буду запрещать её везде".