Межличностные отношения — это та яма, из которой практически невозможно выбраться.
Он был намного старше её. В их отношениях никогда не было спокойствия. Она навязала ему их, и пыталась диктовать своё Я. Часто он не выносил её истерик, оскорблений и унижений, которые зачастую она инициировала на голом месте. Тогда он указывал ей на дверь, и она, источая словесный яд, убиралась во свояси, но через несколько дней, без предупреждения, приходила к нему снова, и если он открывал дверь, то буквально змеёй вползала в его квартиру, и всё начиналось как прежде. Однажды он вывел для себя формулу своего сегодняшнего дня:
Я человек подверженный тяжелым порокам:
-первый порок –плохая погода;
- второй порок – безденежье
и третий порок – женщина, которой постоянно приходится признаваться в любви, при патологической к ней ненависти.
Других пороков у меня нет, или я просто о них не знаю.
Впервые её он увидел, когда она с мужем, по рекомендации матери, пришли к нему домой, где он вёл частную практику по медицине. Вместе с мужем они выказывали большую любовь и уважение. С полного лица её мужа, под стеклами очков, не сходила улыбка. Она тоже улыбалась. Разговор был пустой и бесцельный, с какой целью они пришли для него так и осталось не ясным. Через несколько дней он читал лекцию для узкого круга слушателей, и там он увидел её. После недолгого его выступления, она стала задавать вопросы, часто перебивая его и не давая рассказывать дальше. Суть вопросов понять было невозможно, и после нескольких её вставок, он попросил её не мешать вести лекцию, и если её, что то интересует, то он готов будет ответить на её вопросы после окончания лекции. Когда лекция была закончена, было много вопросов, но от неё ни одного. Она догнала его на улице и спросила не нужно ли его куда подвести. От её предложения он отказался. Она спросила можно ли будет ему позвонить. Он был не против. Телефон его был в визитке, которые брали все желающие, которую взяла и она. Через два дня она позвонила, и что хотела спросить было не понятно. Он ей сказал, что если её, что то серьёзно интересует, то она может прийти в гости, и он угостит её чашкой кофе. Она пришла на следующий вечер – чёрное облегающее платье, белые крашенные распущенные волосы, улыбка узких губ. С собой она принесла коробку конфет и бутылку сладкого шампанского. Беседа была какой-то не связной и вымученной. Уходить она не собиралась, и намерения её были более чем ясны. Он обнял её за плечи, она не сопротивлялась, целовать себя не позволяла и было не понятно, чего она добивалась. В такой игре прошло не мало времени, ему всё это надоело, и он предложил её проводить. Она резко оттолкнула его от себя и пошла раздеваться. Одежду скинула тут же в кучу возле дивана. Перед тем как идти раздеваться она, в его однокомнатной студии, по выключала весь свет, оставив одну лампочку в углу кухни. Когда он разделся, повесив одежду на стул, возле письменного стола, и повернулся к ней то то, что он увидел у него вызвало законный вопрос: - и стоило ради всего этого потерять столько времени, и что с этим делать. Если лицо у нее еще имело какую-то привлекательность, то всё, что было ниже лица восторга не вызывало, может быть больше сожаление. Все закончилось быстро, и без особых эмоций. Она оделась, не стала даже посещать ванну, и не попрощавшись удалилась. Через три дня, в выходные, поздно вечером, она долго звонила в его квартиру, но он ей не открыл. Он был в то время не один. На выходные к нему всегда приезжала его подруга, которая жила в соседнем городе, и он давно был с ней в отношениях. После её ухода она ещё пару часов забрасывала его смс. Текст их был от вопросительных, до угроз и жалоб. Следующий раз она, без предупреждения, пришла к нему днём среди недели. Войдя в квартиру, не здороваясь, и ничего не говоря, прошла в ванну, разделась и всё произошло, так как и в первый раз- без поцелуев, прелюдий и эмоций. Так же практически не сказав ни слова, отказавшись от чая или кофе, молча ушла. Объяснений она не требовала. В следующие посещения она стала его доставать вопросами с кем он был, почему не предупредил её, что у него кто то есть, и масса других глупых вопросов, которые ставили его в тупик, и чаще не подразумевали даже ответов. Её не интересовало то, что, когда она пришла к нему одна, она не дала ему даже возможности что-то сказать о своей жизни с кем-то. В тот момент её это не интересовало. Интересовать её это стало позже. Она даже не представилась как её зовут, и где-то через три недели их встреч он всё же спросил, как её имя. Кроме удивлённого лица, других эмоций не было. Он её часто, больше в шутку, чтобы поднять её значимость, стал называть по имени отчеству. Его же она, за несколько лет отношений, ни разу ни назвала ни по имени, ни по отчеству. У него складывалось впечатления, что для неё их просто нет.
Кофе утром в постель, сдобренное тёплыми сливками – это не роскошь, это привычка, которую воспитать в себе может любой, а вот пользуются этой привычкой единицы.
Её глаза, скованные сном. Измятое затхлое тело, вытащенное из-под одеяла, ещё хуже теряется при виде тусклого, бесцветного лица. На фоне этой картинки твой кофе будто приобретает вкус восточной экзотики, с которой ты сталкиваешься впервые. И это чувство тебя не покидает каждое утро. Каждое сегодняшнее утро похоже на то, которое было вчера. Свежий аромат свежи приготовленного кофе, и тоже самое прокисшее лицо, с полоской синюшных невыразительных губ. Затхлое, прокисшее за ночь тело, и вечный вопрос: - А чё?
Он чисто выбрит, тело ликует свежестью лёгкого парфюма, всеми теми простыми привычками, которые приходят после пробуждения и утреннего туалета, то, что абсолютно не ведомо ей.
-Какие планы?
— Это тебя не касается. Ты вмешиваешься в моё внутреннее пространство.
И он начинал понимать, что его место у коврика в коридоре.
-В обед съездим по моим делам?
-Я поеду с девочками, нужно было говорить раньше.
Как можно спланировать за неделю то, что оказалось нужным только вчера.
Мир раскололся надвое. Это мир совместного проживания, и мир её Я! Мир собственных интересов, где твоё присутствие даже не подразумевается. Где она, и где ты. Ты везде только не в зоне её интересов. Там есть всё, что угодно, и все кто угодно, но только не ты. Мир бесчувственных, извращенных превращений, в который тебя так бесцеремонно погрузили.
Грустные мысли часто навевают трезвые размышления.
Что лучше всего у неё получается — это имитация сексуальных отношений. Она не скрывала, что он интересует её не более чем объект реализации её больных сексуальных желаний, созданных в её больном мозгу. Ничего, кроме удовлетворения скотских утех, навеянных больным мозгом, и решением только её собственных проблем. Не успев встать, после очередной обязанности исполнить акт любви, при её полном отсутствии, тут же тебя предупреждает, - Дорогой меня сегодня вечером, наш водитель, таксист, ну который часто развозит наших девочек барменов по домам, пригласил в кафе, составить ему компанию поесть роллы. Сорока пятилетний таксист, который живет на съемной квартире, платит алименты на двоих детей, и не имеет ничего, кроме этого, «ржавого» ведра с болтами, на котором он пытается зарабатывать на жизнь, решил часть заработка оторвать, чтоб сделать ей угощение. На мои вопросы хамит, отвечать не желает. Ты всегда всё опошлишь и изгадишь. Тема закрыта. Днём ей пишу смс с вопросом, как она думает зачем одинокий мужчина приглашает потратить пятьсот рублей, из своих скудных заработков, на ужин с женщиной. И с какой целью женщина даёт на это согласие. У них априори нет ничего общего, кроме её кафе, где она хозяйка, а он постоянный таксист по вызову. Траты на тебя за вечер обойдутся максимум пятьсот рублей, в то время, когда самая дешёвая проститутка в шесть семь раз дороже, но в случае, если вы договоритесь, а ведь вы оба для этого и встречаетесь, то в дальнейшем подразумевается бесплатное использование твоего тела, да и не только твоего тела, но и твоего кошелька. Утром прислала смс, что ходила вместе с сестрой, и платили за себя отдельно. В кафе были очень недолго.
Она вывела формулу настоящего мужчины.
Пока у неё была собственная квартира, вопрос совместного проживания её не интересовал. И когда он предложил жить вместе, хоть у него, хоть у неё, она после пары ночёвок в её квартире категорически отказалась. Её в этом совместном сожительстве не устраивало всё.
Когда она, непонятно из каких соображений, продала собственную квартиру, и стала жить в съемных, то постоянно стала закатывать ему истерики. Она не приходящая дама, её это не устраивает. Она постоянно упрекала его, что он не хочет продать свою студию, взять ипотеку, и купить трёхкомнатную квартиру. И вот тогда, когда она, её сын и он будут иметь отдельные комнаты, то она успокоиться. На вопрос, что он будет иметь в ответ, кроме её извращенных навязанных сексуальных утех, она ничего предложить не могла. Извращенный секс и потребительство для себя и своего, почти совершеннолетнего сына, в обмен на пожизненное рабство, как правило с фатальным для тебя исходом. Она неоднократно ему говорила, что не собирается быть ни домохозяйкой, ни прачкой, ни кухаркой. На вопрос может быть, пока позволяет возраст, ей наконец то выучиться и приобрести какую-нибудь специальность, чтоб начать зарабатывать самостоятельно, и не зависеть от кафе, которое принадлежало не ей, а её родителям, отношения, с которыми были навсегда испорчены. Он даже предложил купить ей салон для работы. На что она ответила, что не собирается работать. На вопрос кто будет её кормить, отвечала, что всю ответственность за неё и её ребёнка, при живом отце, при живых бабушках, дедушках и дяди, должен нести её мужчина.
Предпочтения у неё были зачастую на уровне треша. Пройдя частные курсы по педикюру, она заявила, что откроет салон педикюра для мужчин. Чем вызвано такое решение она объяснить не могла. Или интересной работой, или привлечением одноразовых сексуальных партнёров так и осталось для него загадкой. Он понимал, что скорее второе.
За всё время их отношений он ни разу не видел её ни с иголкой с ниткой, ни с утюгом в руках. Она не знала, как пришить пуговицу. Для неё было не понятно, а зачем гладить белье и одежду. За всё время их отношений он не мог отучить её облизывать тарелку после еды. Лазить своей грязной ложкой или вилкой в чужую тарелку, несмотря на то дома она находилась, в гостях, или публичном месте. Пить из чужой посуды. Постоянно грызть ногти; постоянно чесаться в голове, после чего её волосы были по всей квартире, не исключая и еду, которую она изредка готовила.
Его удивляла её интеллектуальная тупость. Как он любил повторять, она за всю свою жизнь прочитала один рассказ, но так и не поняла до конца, за что же Муму утопила Герасима. Она никогда не читала ни художественной литературы, ни поэзии, несмотря на всё его желание приобщить её к ним. Всё её чтиво сжималось до прочтения интернет-блогов, и то очень редко.
Для неё было большой проблемой заполнить обычный почтовый бланк, или любую несложную квитанцию. У неё это вызывало растерянность и непонимание куда и, что писать.
Когда она разговаривала по телефону, в его присутствии, со своим, почти совершеннолетним сыном, то создавалось впечатление, что их интеллектуальное развитие застряло где-то на уровне не старше пятого класса.
Она не отличалась особой чистоплотностью. Практически все углы квартиры были завалены непонятным тряпьём, в холодильнике постоянный запах тухлятины, покрытые плесенью продукты, горы немытой засохшей посуды. Квартира её чаще напоминала сильно запущенную бомжарню, а не уютное гнездо женщины среднего возраста.
Она постоянно искала свою исключительность. Найти ей помогла её троюродная сестра, которая, роясь в родословной, выяснила, что её прабабушка, по отцовской линии, была чистокровной еврейкой. Это у неё вызвало такой восторг, что она стала заливать и его этой новостью. Казалось, в городе не было ни одной собаки, которая в короткий срок не узнала бы о её родстве с божьим народом. Он предупреждал её, что не надо это афишировать на каждом углу, ведь у неё почти совершеннолетний сын, и не известно, как будут к нему относиться в его окружении, узнав такие новости о его предках.
Она никогда и не отрицала, и всегда не стеснялась высказываться, что когда отношения с ним наскучат, или её что-то перестанет в них устраивать, то она без сожаления найдёт им замену, ведь хоровод из желающих обладать её телом просто неисчерпаем.
Она постоянно манипулировала тем, что уедет жить за границу, выйдет там замуж, а он возможно будет приезжать к ним в гости, а вот в качестве кого ответить не могла.
Несколько раз она даже была за границей, по бесплатной президентской программе, но больше окончания её срока, там не задерживалась.
Жизнь её была чаще хаотичной, пёстрой и насыщенной однодневными развлечениями. На два три дня её не хватало. Для неё жизнь это сцена, - точнее театр, или чаще шапито одного актёра, и этот один актёр она. Её не надо слушать, ею надо только восхищаться, а если этого не происходит, то встреча становиться скучной, и ненужной, и её лучше покинуть. Говорить могут все, но слушать нужно только её.
Её мама в юношестве мечтала работать в цирке, и это сидит в ней очень крепко. Она постоянно пытается, хоть для кого, демонстрировать как ногами поднимает упавший какой ни будь предмет, правда ей это никогда не удаётся, но ведь у мамы это иногда получалось.
Если она купила какую-то вещь, то всегда удивляет в каком хламном месте она могла её купить. За такие вещи нужно приплачивать, чтобы их только взяли бесплатно. На какой-то распродаже это тряпка, естественно, была в единственном экземпляре, она убеждала всех, и естественно ей её продали по невероятно низкой цене. При этом будет всех убеждать, что это сокровище, естественно, было в единственном экземпляре, и что ей обязательно все должны завидовать.
За пятничный вечер, шатаясь по «пивнухам», она, как правило, спускала в несколько раз больше, чем стоит это «сокровище». И на эти деньги она могла купить по-настоящему приличную вещь.
В доме, который она построит всегда будет течь крыша, никогда не будет тепла, всегда будет сквозняк из всех щелей, и стены будут покрыты плесенью.
Её неряшливость это не что-то одноразовое или случайность, а именно то, что живёт с ней на протяжении всей её жизни. Летом она больше похоже на попугая, расцвеченного всеми красками радуги нищеты, а зимой старуха в затрапезной толстовке, непонятном головном уборе.
О ней нельзя было сказать, что она была как-то непритязательна в одежде. Ему казалось, что она зачастую не понимала, когда праздник, а когда серые будни. Парадно-выходное платье, за всё время их знакомства, у нее было одно, это то, в котором она пришла к нему в день их первой близости, и которое она не одевала уже более полутора лет, так как округлившиеся бёдра ей этого не позволяли. Других платьев у нее не было.
Ему постоянно приходилось решать её проблемы, потому что она ходячая проблема, и неприятности она, просто как магнитом, притягивала к себе.
- Извини, что отвлекаю. Мы с подругами посидели в баре, они немного пьяны, а я тоже выпила пол бокала шампанского. На трассе меня остановил гаишник, просит документы и пройти в его машину. Что мне делать?
- Скажи, что разговариваешь с твоим юристом, он у тебя собака злая, и с ним лучше не связываться.
- Сказала. Он всё равно требует документы, и чтобы прошла в его машину.
- Потребуй от него предъявить его документы, и запиши их на видео, и номер его жетона.
- Записала. А документы давать?
- Дай, и попроси вызвать начальника смены, так как на улице ночь, и его требования незаконны.
- Начальника смены вызвать отказывается и требует, чтобы я прошла с ним в его машину.
- Скажи ему, что завтра будет жалоба начальнику городской полиции и прокурору города, на то, что он заставлял тебя сесть в его машину, с намерением изнасиловать.
- Сказала, он кинул мне документы, обматерил и сказал, чтобы больше ему на глаза не попадалась.
- Будем считать ситуация разрешилась. Давай, доброго пути, и аккуратнее там.
Девочка, зажав уши кулачками вбегает в свою комнату, забивается под одеяло, накинув сверху подушку, и боится, как бы не закричать, ведь тогда её крик услышат родители и её жестоко накажут. Шум в соседней комнате усиливается, бьётся посуда о стены, крики, слезы, громкий хлопок входной двери, и всё стихает. Она ещё долго не вылазит из своего укрытия. Потихоньку слазит с кровати, на цыпочках подходит к двери, чуть-чуть её приоткрывает. Отца нет, мать веником убирает с пола остатки конфликта. И так всё детство, и отрочество. До 16 лет она страдает энурезом, у нее панические атаки, приступы истерии, нежелание быть дома, и от этого она уже с 14 лет пропадает в компаниях старших парней, и по несколько дней не ночует дома. Родителей это не удивляло, и они никогда не задавались вопросами, где и с кем она проводит время, и чем занимается их несовершеннолетняя девочка. В школе она тоже особых успехов не имела. После девятого класса поступила в колледж, который, как и школу, закончила посредственно.
Главным раздражителем её в семье был брат, который был её старше на несколько лет. Она постоянно с ним дралась, закатывала истерики, а когда они выросли то стала закатывать истерики подружкам брата, которые приходили к ним в гости. Доброжелательно она относилась лишь к друзьям брата. Она видела в них друзей, несмотря на разницу в возрасте, и со многими пыталась флиртовать с высоты своего испорченного раннего воспитания.
Со своим мужем она познакомилась, когда ей было семнадцать, в компании парней, с кем она постоянно тусовалась. Он был значительно её старше, работал, из интеллигентной семьи учителей, рассказывал, как пойдет в политику и станет депутатом. Всё это не могло не отложиться в её неокрепшей голове. И скоро она стала приезжать к нему ночевать. Когда наступала ночь, или они были наедине, она давала волю своим больным сексуальным фантазиям, от которых у него просто речь отнималась, и которые он чаще не мог удовлетворить. Вечером они приезжали вместе, а утром его отец увозил ее в колледж на собственной машине. Её это унижало, но она терпела. Она видела мужа депутатом, рождение ребёнка с хорошими генами. Но жениться он на ней не торопился, и женился лишь через четыре года после того, как она забеременела и родила сына. В роддом её встречать не пришёл никто кроме его, свадьбы тоже не было, просто расписались, и со свидетелями посидели в кафе. В семью он особенно не вкладывался, долго жили на съемных квартирах, пока её родители не помогли взять ипотеку. Депутатом он не стал. Довольно хорошо зарабатывал, но чаще был в долгах, чем при деньгах, так как всё проигрывал в нелегальных казино, или спускал в барах. Часто не ночевал дома. Наследственность оказалась гнилой, так как случайно выяснилось, что воспитывавший его отец, биологическим отцом не являлся, и мать нагуляла его от любовника цыгана, алкоголика и наркомана. Родители были хроническими алкоголиками, кем стал и он. И после десяти лет суррогатного сожительства она и бросилась в новые отношения.
У родителей была диковинка- видеомагнитофон, и куча видео кассет, многие с откровенной порнографией. Часто она заставала родителей за просмотром порно. Присутствие девочки начальных классов их особо не смущало. Когда она оставалась дома одна, то часто просматривала эти извращения, и уже в девять лет, с соседним мальчиком, пыталась играть в больницу, где она была доктором, и раздевшись сама, заставляла раздеваться мальчика. Она учила его как по очереди нужно рассматривать друг у друга половые органы ощупывая их. Всё закончилось, когда мальчик обо всём рассказал маме, та её матери. Её мать спросила правда ли это, на что она всё рассказала. Мальчику с ней общаться запретили. Самоудовлетворение она стала находить ночами. Она притворялась, что спит, и когда все засыпали, она забиралась под одеяло и подолгу натирала половые органы пальцами. Часто она любила ходить по квартире абсолютно голой в присутствии домашних, а зачастую и в присутствии друзей брата, значительно её старше. Выйдя замуж, она не изменила своим привычкам, также занималась онанизмом, ходила по квартире часто голой, а мужа просто использовала в своих сексуальных фантазиях, а когда он отказывался, не стесняясь занималась онанизмом, провоцируя в нём чувства неполноценности и сексуальной слабости. В последние годы мужчина для неё был лишь сексуальным половым раздражителем, без чувств и эмоции, а всю страсть физического удовлетворения она получала, находясь в одиночестве, просматривая самую грязную порнографию, и удовлетворяя только так свою похоть. При этом не стесняясь мужу, во всех подробностях, на следующий день, расписывать сцены самоудовлетворения, тем самым создав суррогатные сексуальные отношения. От плотского, к скотскому. Её это устраивало, и она ничего не собиралась менять. Она всегда спала на кровати, а он, её муж, на полу на матрасе.
Сегодня она спит, заткнув уши бирушами, закрыв лицо или подушкой или какой-нибудь майкой. Сон у нее очень поверхностный и чуткий. Кажется, она не спит, она ждёт этого крика из детства. Она боится света утреннего солнца, и поэтому окна всегда плотно занавешены. Когда они ночевали вместе, то он не знал, как вести себя с ней в этой ситуации. Она, после просмотра фильмов, фильмы она часто искала в интернете больше, чем по часу, часто начав смотреть, тут же его выключала, и искала следующий, и так глубоко за полночь. И только потом, после долгого ещё рыскания в интернете, ложилась спать. Вставала она ближе к обеду. И если он случайно, вставал он раньше её, где-то стукнул, или зашумел, то она мгновенно просыпалась, и на его голову сыпалась тирада из оскорблений и унижений. Заканчивалась эта тирада чашкой свежи приготовленного кофе, сдобренного тёплыми сливками, приготовленным им. Но потом еще в течении дня, а чаще нескольких недель она ему это ставили в вину.
Где появлялась она, там же в скором времени появлялся хаос и бардак. Появлялась куча непонятного белья, одежды, каких-то баночек, и всего того, что даже перечислить невозможно. Она забивала ими все углы и свободное пространство. Через несколько дней его квартира начинала напоминать грязную «курятню».
Предательство — это самая утончённая форма самоуничтожение. Самая утончённая форма низости и морального рабства, которое не перестаёт предавшего преследовать на протяжении всей его оставшейся жизни, оставляя за собой пустоту одиночества и выжженное поле, без раскаяния за содеянное. Оно может быть как прямое, в виде выпадов, наветов, оскорблений близких людей, так и в немой косвенной форме в виде отказа помочь, выслушать, проявить сочувствие.
Предавший раз, всю жизнь предавать будет. Она предавала всех и всегда. Отца, когда грязно, за его спиной, обзывала в присутствии его подчиненных, когда матом пыталась выяснять с ним отношения, за что получила заслуженно по физиономии, после чего он с ней перестал навсегда общаться, и она перестала для него существовать. Она считала, что он использует их с братом как рабов, не давая взамен ни чего, кроме очень приличной зарплаты, бизнеса в виде бара, возможности зарабатывать приличные деньги с продаж его хлебопекарной продукции, вокруг которой и был построен весь его бизнес. Она постоянно предавала мать, когда поносила её площадной бранью в баре, и публично выясняла с ней отношения на кулаках. Она предавала брата принародно, никого не стесняясь, низводя его до уровня алкоголика в присутствии барменов и посетителей. Она предала единственного сына. Когда тому исполнилось четырнадцать лет, и он получил паспорт, то она спровоцировала конфликт между матерью, бывшем мужем и сыном, отправив ребёнка на откуп, жить к безработному отцу алкоголику, продав свою квартиру и потратив все полученные деньги на открытие второго бара, который закрыла через три месяца с убытками около двух миллионов рублей. Сама же отправилась жить по съёмным квартирам. Из имущества у нее остался только старый «форд», который нельзя было назвать иначе как «ведро с болтами», которым пользовалась она, этой старой рухлядью, как мелкой разменной монетой, предоставляя бесплатные услуги «извозчика» для одноразовых друзей и работы. Ребёнок ещё ходил в детский сад, и она уже решила, что когда ему исполниться четырнадцать лет, он получит паспорт, то она ему снимет квартиру и он будет жить самостоятельно. Так она всё и сделала, отказавшись от уз законного материнства.
Конечно, во всех своих бедах, она обвиняла только его, сегодняшнего. Это он был виноват, что она стала такой агрессивной и неуживчивой. Это он виноват в том, что сын с ней общался чаще по телефону, и то только тогда, когда ему было, что-то нужно от неё. В другом случае она до него практически никогда не могла дозвониться. И даже задабривание его дорогими вещами не делали их отношения ближе. Это естественно он, сегодняшний, был виноват в том, что когда сын заканчивал девятый класс, то преподаватель математики вызвала её в школу и объяснила ей, что за девять лет её сын не выучил даже таблицу умножения, что её сильно оскорбило, и она не преминула учительницу поставить на место заявив, что она тоже не знает таблицы умножения. Откуда учительнице было знать, что она впервые в возрасте тридцати шести лет узнала, что кенгуру водятся не в Гренландии, а в Австралии. Он был виноват даже в том, что много недельные. дорогие оплаченные репетиторы, кое как позволили её ребенку сдать ЕГЭ, едва дотянув до минимума необходимого к зачёту. Так она демонстрировала заботу к своему сыну, при абсолютном отсутствии к нему любви и импатии. Один лишь фетиш и публичная показуха.
Она постоянно предавала и его, своего сегодняшнего, шатаясь по пятницам по кабакам с «опойными», разведёнными одноразовыми подругами; посещая офисы едва знакомых мужчин, провоцируя их на секс, когда даже несколько раз чуть не была изнасилована; подвозя какого ни будь преподавателя, которого впервые увидела два дня назад. на платных курсах, и с которым засиделась за полночь в своей машине, возле его дома, где он жил с родителями, обсуждая глобальные проблемы. И это не полный пример её унижений его, после чего она обязательно, как бы невзначай, ему об этом рассказывала. Но у неё ведь ни с кем не было секса, ведь она просто общалась.
Людям свойственны пагубные страсти, они как правила приводят в бездну нищеты, одиночества и безумия. Такая страсть появилась и у неё. Она появилась не на пустом месте. Она появилась в то время, когда она пыталась открыть второй бар. И эта страсть была алкоголь. Если раньше ей на вечер хватало пару глотков десертного вина, и на следующий день она была вся как выжатый лимон, то за три месяца работы этого второго бара, был редкий день, когда не выпивала по бокалу вина и более за вечер. Следующий день как правило она не могла даже оторвать голову от подушки. А последние полгода их отношений, приходя к нему, просила налить ей бокал вина, часто одним бокалом не ограничивалась, в чём он, видя её пагубную наклонность, всегда ей отказывал, вызывая в ней приступы истерии.
Если она соглашалась свозить его на своей машине по его делам, или она просто приехала за ним, чтобы съездить куда-нибудь погулять, она всегда останавливалась у обочины с улицы дома, и он подходя к машине, и увидев её, уже точно знал, что его ожидает – или приступы беспричинного, перемежающего с оскорблениями смеха, либо выяснение отношении, либо истерика раньше, чем они доедут до первого поворота, хотя он находился всего в пару десятков метров. Хорошее настроение это как правило исключение, часто не свойственное ей.
Она изводила его постоянными придирками. Ему нельзя было смотреть на женщин, нельзя было нигде и никогда и никому сказать слово, и не дай бог улыбнуться. Это вызывало у нее приступы озлобления, унижений и оскорблений. Находиться с ней в общественных местах было просто невыносимо. Она не стеснялась, обязательно громко, задавать унижающие его вопросы на публике. Ему всегда казалось, что она постоянно мстит за свою ущербность, пришедшею к ней из детства.
Она не страдала какими-то признаками совести, сострадания или стыда. У неё был элитный серый кот. Она могла дома не появляться два три дня оставив его без корма и воды, а потом проявляя жалость кормить отборным дорогим мясом. Её не интересовало, что будет есть её сын, школьник начальных классов. В холодильнике есть пельмени, или сходи к бабушке она накормит. Она могла возить в машине, на заднем сиденье, секс-игрушки, и сына с его друзьями. Всё было как на показ. Для неё это было обыденно, и не вызывало ни вопросов, ни чувства стыда. Что могли думать и говорить друзья сына, после таких поездок, её не интересовало.
Окружение её не страдало постоянством. Как правило это были разведенные, с брошенными детьми, пьющие женщины её возраста. И он не уставал ей говорить – скажи мне кто твоё окружение, и я скажу, что с тобой будет через несколько лет. Всё так и выходило. Её принципы жизни и морали стали опускаться «ниже плинтуса», и общение с ней часто становилось или невозможным или просто токсичным.
В первых числах сентября она с подругами уехала отдыхать на юг, о чем он узнал из её смс, в котором она ему и сообщила, что общаться им больше нет смысла так как замуж он её не берёт, детей не хочет, не развивается, и поэтому между ними всё кончено, она позвонит ему, когда вернётся, тогда они обо всем и поговорят окончательно. Море во время её отдыха постоянно штормило, и они купались не более двух раз, днём отсыпались, а вечерами и ночами тусовались, запивая веселье дешёвым местным красным шмурдюком.
На следующий день, после её приезда, он ей позвонил, и она после недолгих пререканий согласилась к нему приехать. Виделись они с ней пару раз. В последнюю их встречу она ему заявила, что скоро уедет надолго, что она нашла работу бармена, где не сказала. Здесь в баре посетителей практически нет, денег не хватает, родители постоянно отбирают часть прибыли, закрывая её деньгами кредиты, а ей надо на что-то жить. Поэтому она и уезжает работать барменом. И ещё ей надоело быть «приходящей», по чьей причине она ей стала, она не сказала, что возраст её поджимает, что ей пора замуж, и пора родить ребёнка. По её тону ему было понятно, что ей было без разницы за кого выходить за муж. За человека, который ей станет семьей и опорой, отцом её будущих детей, или за первого встречного с историей ниже уровня одноразовой привлекательности. То, что один ребенок уже брошен она не сказала. Он понимал, что даже если она и будет с кем то в длительных отношениях, и родит, то нельзя исключить, что она и этого ребёнка бросит, кинувшись в новые отношения из-за нежелания её сожителя принимать всю ответственность за неё, из-за тех унижений и оскорблений, которые ей постоянно приходиться терпеть, хотя таковых чаще не будет, а будет суррогатное подобие семьи по её правилам.
На следующий день, с утра, она ему прислала смс, что уже уехала. Он пытался до неё дозвониться, но она его отключила от всех видов связи, и они больше не общались. Через месяц она, его другу, написала смс, чтобы он сообщил ему, что она вышла замуж, с чем он так же через друга, её и поздравил. Общие знакомые о её замужестве ничего не знали, и даже не догадывались. Видно, опять была ложь в надежде уязвить его самолюбие, и унизить достоинство.
Он её услышал, и сделал для себя вывод, что всё закончилось, у её тела появился новый хозяин, и он не имеет права больше ни беспокоить её, не претендовать на её внимание, не предъявлять ей какие либо претензии, ведь она даже сама не может претендовать на собственное тело, и собственную свободу. Сексуальное рабство поглотило рабство бытовое.
В очередной раз она предала и бизнес, который остался не известно на ком, и родителей, которых она больше ненавидела, чем любила, и семнадцатилетнего студента колледжа, живущего у неработающего отца алкоголика, ростом под два метра, с тяжелой формой близорукости, с начавшим хватать лишний вес, больше ста килограмм, а соответственно склонностью к диабету, неприкаянного, вечно голодного, постоянно шатающегося по ночам, не известно где и с кем, в поисках приключений, которые уже неоднократно находил, и которые пока заканчивались постановкой на учёт в полиции.
Что касается его, то от её навязанных сексуальных отношений, постоянных унижений и оскорблений, осталось лишь чувство непонимания, как он позволил этой сексуально озабоченной, дегенеративной социопатке втянуть себя в её игры. Понимание всего этого пришло не сразу, но когда пришло, то ничего кроме чувства отвращения к ней в нём не оставило.
Психологи, изучающие людей её поведения, рекомендуют от таких женщин держаться подальше и бежать от них как можно быстрее. Ему этого делать не пришлось, так как она сбежала сама, предав ещё раз всех тех, кого предавала постоянно, погрузив себя в пучину, пустоты, одиночества и нищеты. Она была как та библейская собака, которая вечно возвращается к собственной блевотине.
9 декабря 2023г