В нашей стране существует популярное объяснение псевдоэкпертов, якобы причиной шведского (соответственно и – скандинавского) благополучия стала б Полтавская битва 1709 года. Мол, тогда Россия победила и пошла курсом империализма и автократии, а шведские амбиции были умерены, и она сосредоточилась на себе и выстроила ту самую знаменитую скандинавскую демократию.
Это всё абсолютная ерунда.
Начнём с того, что Северная война окончилась не в 1709 г., а продолжалась вплоть до 1721 г. Да и сама Северная война амбиции Швеции не умерили и она продолжала активно воевать ещё целый век вплоть до Наполеоновских войн (с Россией – ещё трижды), по итогам которых она приобрела Норвегию от Дании. То есть с империализмом в Швеции было всё хорошо.
Сама Дания тоже прекратила воевать не то, чтобы давно – в последний раз в 1864 г.
Насчёт Швеции же, то её неучастие в конфликтах XX в. вовсе не означало, что она «забыла» свою армию, более того она продолжала представлять собой серьёзную региональную силу.
Объяснения в духе «наследия викингов» не имеет никакого смысла, потому что в древней истории каждого народа можно найти примеры, хоть и отдалённых, демократических институтов, но это ещё не значит, будто они станут задавать общую динамику. У нас, например, было вече, а в конце 1910-х гг. – Советы.
Можно было бы сослаться на олигархическую шведскую «Эпоху свободы» в XVIII в. между гибелью Карла XII в 1718 г. и абсолютистским переворотом Густава III в 1772 г., но я не думаю что этот период что-либо объясняет. Достаточно вспомнить Российскую Империю, в которой 37 лет продолжалась Эпоха дворцовых переворотов, но к продвинутым политическим институтам она почему-то не привела.
Поразительным образом, одной из предпосылок для последующей демократизации общества мог являться тот факт, что в течение XVI – XVII вв. скандинавские монархи, наоборот, сумели подавить власть дворянства и упрочили абсолютизм как нигде в Европе. Например, датский «Королевский закон» 1665 г. благодаря своей формальной кодификации сделал Данию самой абсолютистской страной Европы с законодательной точки зрения.
Одним из элементов этой политики стало раннее создание централизованного бюрократического аппарата, который провёл конфискационные земельные реформы против аристократии как потенциальной угрозы сильной королевской власти. В остальной же континентальной Европе влиятельный класс «нераскулаченных» крупных земельных собственников сумел значительно ограничить монархический абсолютизм, который везде оставался скорее желаемым идеалом, а не реальной практикой, пусть и в разной степени от страны к стране (тут опять же можно упомянуть Россию, где этот вопрос не мог решиться вплоть до прихода к власти советов).
Впоследствии в течение XIX и первой половины XX вв. крупные земельные собственники по всей континентальной Европе стали главной социальной группой, сопротивлявшейся либерализации и демократизации, по причине совершенно обоснованного страха за свою собственность и положение в новом капиталистическом обществе. А в Скандинавии уже не за что было стоять насмерть – особые привилегии у аристократии отобрали, а земли перераспределили между крестьянами сами монархи.
Следовательно, смена политического режима в результате ситуативных элитных разборок уже не превращалась в вопрос социального выживания, как в остальной континентальной Европе. Переворот 1809 г., который превратил Швецию из абсолютной монархии в дуалистическую, и конституционный кризис 1914 – 1917 гг., который ознаменовал переход от дуалистической монархии к парламентской, уже не воспринимались правящими элитами как вопрос жизни и смерти. Тоже самое справедливо и по отношению к Дании, где абсолютизм был сменён дуалистическим режимом в 1849 г., а дуализм уступил место парламентской монархии после Пасхального кризиса 1920 г.
Ставшие независимыми в XX в. Норвегия, Финляндия и Исландия при всех особенностях их собственного исторического развития в целом следовали этому шведско-датскому тренду.