В шедевральном хите от Михаила Шуфутинского речь идет о бедном еврейском портном.
Нитка, бархат да иголки - вот и все дела
Да ещё Талмуд на полке, так бы жизнь шла и шла...
Но в славном городе Одессе на стыке девятнадцатого и двадцатого веков жил еврейский портной весьма и весьма обеспеченный. У него был прекрасный дом с мастерскими и примерочными, куда наведывались городские модницы в сопровождении своих кавалеров.
Портной, а звали его Ицек Кортчик, шил отменные платья и костюмы, назначая за них немалую цену. Но одежда того стоила. В конце концов, статус Поставщика Двора Его Императорского Величества кому попало не дают, а у Ицека он был. А еще была жена Ханна, дочь Берта и сын Самуил.
Папа-портной мечтал, чтобы его сыночек продолжил династию, с малых лет обучая Сему секретам портновского мастерства и радуясь успехам наследника. Мальчик успешно осваивал премудрость кроя и шитья, успевая делать стежки не только иглой по твиду, но и словами в своей кудрявой голове, выстраивая их в уме в ритмичные предложения, подбирая необычные рифмы для стихотворений, опережающих возраст автора лет на десять минимум.
Смешно, как будто жизнь дана...
Первое (или одно из первых) стихотворений, написанных Семой Кортчиком, гимназистом 2-го класса 2-ой Одесской гимназии, куда он пошел восьми лет от роду в военном 1914 году. Не скажешь, что пишет ребенок, не правда ли...
Смешно, как будто жизнь дана
Лишь для веселых развлечений,
И что же, вся для них страна
Есть только смеха глупый гений.
А наказание для них
Есть лишь отказ в увеселеньи
И он ужасен для других
Как смерть сама иль как плененье
А я беспечен и весел
Без вечеринок, вечеров,
Я одинаков и средь сел,
И средь балов!
Видно, что мальчик начитан, умен, словоигрив необычайно. Если кто-то захочет упрекнуть меня за "словоигрив", то не надо. Семен таких "новоязов" с детства напридумывал сотни, если не тысячи.
Он, как жонглер, подбрасывал слова, играл с ними, стыкуя слоги и целые слова, находя совершенно новые неожиданные сочетания звуков и букв, которые в его стихах сверкали, словно подсвеченные огнями цирковой арены.
Прочитав всего Хлебникова, гимназист Кортчик понял, что это его поэт, а работа, точнее, игра со словом - это его игра, его трюкачество, его искусство.
Циркач стиха
В четырнадцать лет, попав в клуб одесских джентльменов поэзии и прозы, куда входили братья Катаевы, Ильф, Багрицкий, Олеша и другие будущие корифеи русской литературы, Семен почувствовал себя в своей стихии. Более того, он эту стихию постарался прогнуть под себя всепобеждающим футуризмом, которым беззаветно и окончательно увлекся в начале двадцатых, сохраняя рыцарскую верность этой концепции всю жизнь.
В эти же годы появился и литературный псевдоним "Семен Кирсанов", который стал именем большого поэта, - тут и тургеневские герои помогли, и плавный переход от сокращения из имени и фамилии – «Корсёмов», к гораздо более звучному «Кирсанов», состоялся.
Через два года шестнадцатилетний Семен капитанит в созданной им Ассоциации одесских футуристов, печатается в местных газетах, ставит спектакли молодежного театра, которые с успехом проходят в здании цирка. Цирк, снова цирк, в любви к которому признается сам Семен Кирсанов в автобиографии:
"Я завидовал цирку, и моим идеалом было добиться такого же магического влияния на слушателей и читателей. Я жаждал создать такую поэзию, которая могла бы соревноваться с точностью походки канатоходца, с отвагой гимнаста, летящего с трапеции на трапецию, с композицией рискованных живых пирамид на уходящей под купол лестнице, которую держит только один, и этот один был для меня воплощением поэта, способного создать и удержать рискованную поэтическую композицию»
Кирсанов успешно осваивает визуальную поэзию, строками стихов выкладывая тот или иной иллюстративный образ.
Одна из удач - его канатоходец в стихотворении "Мой номер", которое завершается строкой
...Всю жизнь – антрэ, игра, показ! Алле! Циркач стиха!
И "рукоплещет восхищенный зал", и молодой поэт получает признание большой читающей страны, для которой "нет преград ни в море, ни на суше".
Добавлю - и в поэзии тоже.
Москва. Маяковский. Буква "М"
Впрочем, сначала было знакомство с Маяковским, приехавшим в Одессу и встреченным "хлебом-солью" (или пивом-корюшкой) лидером одесских футуристов Кирсановым.
Горлану-главарю приглянулся и сам невысокий паренек, и его талантливые стихи, и манера поэтического чтения Семена. Маститый поэт приглашает молодого одессита переехать в Москву, вместе работать над Окнами РОСТа, вместе выступать со сцены. Почему нет? В 20 лет все просто, досягаемо и достигаемо.
Временные трудности быта Семен пережил, тем более слава пришла к нему как-то просто и незаметно. Вот так пишет о том времени критик В.Перельмутер
«Кирсанов был знаменит, эффектен, узнаваем. Для знавших его по … портретам, но видевших впервые, он оказывался неожиданно малого роста. Быть может, потому что в мысленном представлении он рисовался рядом с открывшим его и вывезшим в столицу из Одессы Маяковским"
Эксперименты со словотворчеством Семен не прекращал, впрочем, это были никакие не эксперименты, это была его стихия, его жизнь, его воздух. Тут и опыты стихов, где слова начинаются на одну букву ("Буква М"), и феерические поэмы "Золушка", "Поэма о роботе" и, казалось бы, идеологически выдержанная поэма "Товарищ Маркс". Но даже в этой "марксодии" поэт импровизирует, жонглирует словами и рифмами, - циркач стиха, да и только.
Едет, едет паровоз, паровоз едет.
Светит с неба пара звезд, пара звезд светит.
Паровоз едет слепо, пара звезд светит с неба.
Паровоз слепо светит, пара звезд с неба едет
Это не из детской считалки, это из идеологически требуемой партией поэмы... Красавец!
Живой классик
Незаметно для себя Семен Исаакович становится к тридцати годам живым классиком советской поэзии. Маяковский в 1930-ом "лег виском на дуло" (хотя стрелялся в сердце, конечно), оставив право наследовать себе своему ученику и другу, "предоставив слово товарищу Кирсанову". Семен искренне переживал уход Маяковского, всю жизнь сохраняя о нем добрые воспоминания и рифмы-посвящения.
Мало кто сейчас вспоминает, что за два месяца до рокового выстрела, поэты разругались вдрызг, так, что Кирсанов опубликовал в "Комсомолке" стихи "Цена руки", в которых желал "пемзой вычистить и соскоблить все рукопожатия" с Горланом-главарем, согласившегося перейти из ЛЕФа в РАПП, когда эта самая Ассоциация пролетарских писателей начала трансформироваться в подобие литературной ЧК.
Но такое бывает, милые бранятся, только тешатся. Надеясь, что еще будет шанс для примирения. А если не будет?.. Смерть Маяковского завершила их спор вничью, а оставшийся жить наследовал ушедшему необычность рифм и легкость построения лесенок слов и канатов судьбы.
В свои тридцать с небольшим Кирсанов не только пишет и выезжает в заграничные вояжи, как участник советских писательских делегаций, но и преподает в Литературном институте.
Классик. Живой классик!
А с личным? Только с личным - привет...
Как короля делает свита, так и мужчину делают его женщины. Семен Кирсанов влюбился в молодую актрису Клавдию Бесхлебных, в которую не влюбиться было нельзя. Русский открытый типаж лица, отличное воспитание, умение слушать людей и рассказывать самой привлекали к Клавдии многих известных личностей.
Тогда и время было такое, незазнавательное что ли, вот и дружили с Клавочкой и брат с сестрой Мессереры, и звезда немого кино Анель Судакевич, и художник Александр Тышлер. Среди ее ближайших приятелей были жена поэта Николая Асеева Оксана, Михаил Кольцов, шахматист Михаил Ботвинник. Вот компания какая! И в ней Семен Кирсанов совсем не потерялся, а наоборот.
В 1928 году Семен и Клавдия поженились, а в 1934-ом переехали в писательский дом неподалеку от Гоголевского бульвара. Соседями четы Кирсановых стали Мандельштамы - Осип и его ворчливая НЯМа, о которой можно почитать здесь. Поэты с уважением относились друг к другу, захаживали по-соседски на рюмку коньяку, выходили покурить на "творческое плато" - плоскую крышу, что была словно спроектирована для поэтических перекуров.
Когда арестовывали Мандельштама, у Кирсановых были гости, играла пластинка с записью гавайской гитары. Об этой злосчастной гитаре упомянули и Ахматова, гостившая в тот вечер у Мандельштамов, и Галич, сочинивший целую песню-реквием, где были такие слова:
«Всю ночь за стеной ворковала гитара,
Сосед-прощелыга крутил юбилей…».
Семен Исаакович в моей защите не нуждается, но юбилея у него никакого не было, да и прощелыгой его назвать, ну, никак нельзя.
Во-первых, освоив в детстве секреты портновского мастерства, Кирсанов мог скроить любую одежду, просто нужды в этом не было, поскольку из загранпоездок и на командировочные инорубли в Союзе он покупал исключительны изысканные вещи, поскольку вкус у него был отменный. Причем во всем - и в одежде, и в гастрономии. (Хотел добавить - и в женщинах, но могут неверно понять, поэтому ограничусь одеждой и кушаньями)
Современники вспоминали, что в элитных ресторанах Москвы Семен Кирсанов был настолько "своим" и уважаемым гурманом, что его без вопросов пропускали на кухню для обсуждения рецептуры блюд с шеф-поварами. А, за столиком ресторана ЦДЛ, где любил обедать поэт, им было сотворено нетленное
"Съев блюдо из восьми миног,
Не мни, что съеден осьминог!"
Во-вторых. если вернуться к Мандельштаму, которого подвел его же длинный и неуемный язык, то Кирсанов всегда - и морально, и материально - помогал Осипу Эмильевичу, чему есть многочисленные свидетельства.
В 1936 г. у Кирсановых родился сын. Его появление на свет явилось приговором маме Клавдии. Впрочем, она знала о риске умереть после родов, но сознательно пошла на сотворение новой жизни. Семен страшно переживал утрату супруги, но поправить ничего не мог...
...А что я мог?
Пойти в ЦК?
Я был в ЦК.
Звонить в Париж?
Звонил.
Еще горловика
позвать?
Я звал.
(А ты горишь!)
Везти в Давос?
О, я б довез
не то что на Давос --
до звезд,
где лечат!
Где найти лекарств?
И соли золота,
и кварц,
и пламя
финзеновских дуг,
все!
все перебывало тут!
А я надеялся:
а вдруг?
А вдруг изобретут?
Вокруг
сочувствовали
мне.
Звонки
товарищей,
подруг:
-- Ну как?.
Как
руки милые
тонки!
Как
мало их
в моих руках!...
Кирсанов сам был близок к самоубийству, но сын своим детским плачем отогнал дурные мысли...
С Раей в райский сад?
Второй супругой поэта стала Рая Беляева, которой в год свадьбы (1941) исполнилось 18 лет. Их свадебное путешествие в Ригу едва не оказалось последним. Поезд попал под обстрел немецких истребителей. Так, в жизнь поэта вошла война, с первых дней которой Кирсанов не паниковал, а только трудился, как и вся страна, на Победу.
Сначала он налаживает выпуск "Окон ТАСС", которые были открыты до победного салюта сорок пятого. А затем в июне 41-го добровольцем уходит на фронт. Талант литератора помог стать классным военкором. Ранения, контузии, статьи в газету, но главным своим военным достижением сам Семен Кирсанов считал боевые листовки "Заветное слово бойца Фомы Смыслова", написанные т.н. "рифмованной прозой" и напечатанные на тончайшей папиросной бумаге.
Наставления Фомы бойцами легко читались, легко запоминались и...легко выкуривались, оставляя в душах и сердцах воинов Красной Армии веселые рифмованные советы, спокойствие и уверенность в непременной Победе.
После войны жизнь пошла своим чередом. Рая активно занималась теннисом и иностранными языками, делая успехи по обоим направлениям "главного удара". В начале пятидесятых красавица Раиса Кирсанова в десятке лучших теннисисток страны, выигрывает крупные турниры, при этом она еще и известный в Москве переводчик. Муж не особо балует супругу украшениями и одеждой, предпочитая удивить и ошеломить свою Раечку. И ему это удается.
Ав-то-мо-биль! Вот подарок так подарок! Раиса Кирсанова лихо водит свою "ласточку" по улицам столицы, ловя восторженные взгляды в приоткрытое окно.
Такую женщину - автомобилистку, спортсменку, знатока языков и просто красавицу - непременно окружают импозантные мужчины, спортсмены, дипломаты, журналисты-международники. Известный обозреватель Георгий Зубков пленил сердце Раисы, и она в 1958-ом уходит от поэта к международнику, делая "поэтино сердце" несчастным и одиноким.
На Земном Шаре под одним небом мы с тобой были,
и, делясь хлебом, из одной чашки мы с тобой пили.
Помнишь день мрака, когда гул взрыва расколол счастье,
чернотой трещин — жизнь на два мира, мир на две части?
И легла пропасть поперек дома, через стол с хлебом,
разделив стены, что росли рядом, грозовым небом…
Возможно, именно в эти несчастные для поэта дни, у него появится первая нехорошая клетка заболевания горла. Ведь все болезни от нервов, не так ли? А какая - от удовольствия, мы тоже помним, но это не про нашего героя...
"Люси о-о-о-о, Люси, о-о-о-о Люси"
Время лечит, а когда на твоем пути, в магазинной очереди за огурцами попадается молодушка-хохотушка, то и выздоровление идет вдвое быстрее. Пятидесятитрехлетний Кирсанов знакомится с невероятной красавицей-блондинкой, старшекурсницей геологического факультета МГУ Людмилой, которой предстоит стать третьей и последней женой поэта. Но пока оба они об этом не знают, хотя Семен Исаакович с надеждой дарит Люси (как он ее называет) перед выездной практикой на Алтай чудесное колечко с бриллиантом.
С этим колечком связана интересная история, которую много лет спустя рассказывала сама Люси Кирсанова своей младшей подруге Олесе Николаевой, а та уже поведала нам.
"И вот как-то раз, моя посуду в горной речке, она (Люся) сняла кольцо, положив его на камень, а оно возьми и соскользни в воду. Просто – кануло! Как не пытались его найти, всё было безуспешно. И Люся увидела в этом знак: не надо ей связывать свою жизнь с этим экстравагантным стариком!
Через какое-то время экспедиция переместилась на другую стоянку, и Люся отправилась осматривать окрестности. Прошлась и вдоль речки. И вдруг видит: на коряге, торчащей из воды, что-то блестит. Она нагнулась, протянула руку, и … в ладони у нее оказалось то самое кольцо!
Его унесло вниз по течению, доставило как раз туда, куда прибыла его владелица, и тут задержало в ожидании ее прихода. И Люся приняла это как провиденциальный сигнал. Коль скоро в это дело вмешались такие силы, она согласилась стать женой Кирсанова".
В начале 60-х боли в горле начинают досаждать поэту все сильнее. Он активно лечится, ложится под нож хирурга, но облегчения все это приносит небольшое.
Люси же хочет порхать, веселиться, танцевать. Хочет компаний и поклонников. Главный же поклонник - муж - становится специалистом по телефонному розыску супруги, которая несмотря на наличие маленького сына Алеши, родившегося аккурат на следующий год (1961) после свадьбы, предается ночным забавам с друзьями и подругами. Благо, время-то на дворе самое разгульное. Оттепель!
Для Кирсанова же все стало совсем грустно и одиноко - даже любимые походы в ресторан ЦДЛ с супругой порой превращались в монопосиделки.
В один из таких дней, когда Кирсанов один, без Люси, сидел мрачный, за столиком, ковыряя вилкой в салате и попивая коньяк, к нему подошел Юрий Левитанский:
— Семен Исаакович, что случилось, почему вы такой печальный?
Кирсанов поднял на него глаза:
— Какать — а как? — ответил он на вопрос палиндромом.
Левитанский задумался на секунду и выпалил симметрично — палиндромом же:
— Мастер срёт сам!
Похоже, что действительно, Мастеру надо было привыкать все делать самому. И одному.
Смерти больше нет
Кирсанов лечился в лучших клиниках Европы и Союза, но болезнь уже было не остановить.
В последние два года жизни Кирсанов очень много работал, словно пытался успеть сделать все, что запланировано на большую и долгую жизнь. Но даже в больничной палате поэт не изменял себе, сочиняя такие необычные стихи о своем предстоящем уходе, которые мог написать только он один. Циркач стиха.
Его фантастические "Никударики" - это же не предсмертное лепетание, а, скорее, гимн жизни, пусть и с грустинкой, и с печалинкой расставания.
Время тянется и тянется,
люди смерти не хотят,
с тихим смехом: «Навсегданьица!»
никударики летят.
Не висят на ветке яблоки,
яблонь нет, и веток нет,
нет ни Азии, ни Африки,
ни молекул, ни планет.
Нет ни солнышка, ни облака,
ни снежинок, ни травы,
ни холодного, ни тёплого,
ни измены, ни любви.
Ни прямого, ни треуглого,
ни дыханья, ни лица,
ни квадратного, ни круглого,
ни начала, ни конца.
Ни разлуки, ни прощания,
ни проступка, ни суда,
ни смешного, ни печального,
ни"откуда", ни "куда".
Никударики, куда же вы?
Мне за вами? В облака?
Усмехаются: – Пока живи.
Пока есть еще "пока".
В декабре 1972 года Кирсанова не стало. Прощание было организовано по высшему разряду. Уже цитируемый мной в этом эссе Вадим Перельмутер так вспоминает этот день
В середине декабря семьдесят второго мы прощались с Кирсановым в фойе ЦДЛ. И сквозь складчатые холсты, коими, заодно с зеркалами, были задрапированы динамики, вдруг прорезался этот голос — и острая зыбь прошла по коже от последнего, что было написано, высказано Кирсановым. От его “Реквиема”.
...Смерти больше нет!
Родился кузнечик
пять минут назад —
странный человечек
зелен и носат:
у него, как зуммер,
песенка своя,
оттого что я
пять минут как умер...
Смерти больше нет!
Смерти больше нет!
Больше нет.
Нет.
Нет — потому что она — лишь миг, отчерк от живого, переход на ту сторону, однократный, уже случившийся. Пять минут назад.
Лучше не скажешь...
Для тех, кто дочитал...
Если вы дочитали до этого места, и заинтересовались творчеством Семена Исааковича Кирсанова, то эксклюзивная возможность услышать авторское прочтение стихотворений - ЗДЕСЬ
По мне, так это один из немногих поэтов, которого можно с удовольствием не только читать, но и слушать...
Ну, и совсем на десерт - неофициальный гимн Одессы авторства Семена Кирсанова (слова) и Модеста Табачникова (музыка) в исполнении Леонида Утесова
dzen.ru/id/5eaa9951d1cbcf0a0cd0cdde?donate=true