Как и писал ранее, все штуки, заканчивающиеся на "-томия", вызывают у меня массу недоверия. Сразу ясно, что дело пахнет грубым вмешательством в личные границы. Но эту "-томию" избежать было нельзя. С самого момента диагностики рака щитовидной мне дали понять, что запчастей в организме поубавится.
Что было череповато пожизненным приёмом гормонов и вероятно кальция, если в рамках вмешательства в частную жизнь затронута будет не только щитовидка, но и паращитовидная железа. Ну и что-то там с голосовыми связками может произойти, как говорили. Я не понял деталей, но немного рисовал себе в воображении жизнь без слов или с крайне странным тембром.
После диагностической "коль - и всё" торакоскопии, уложившей меня в койку на три дня, и разных интересных болевых эффектов, связанных с дренажем, я ждал чего-то совершенно запредельного. Но интернет говорил обратное: люди начинали бегать в тот же вечер, и в целом как будто бы ничего страшного не происходило. Но как так!? Это ж не просто что-то там посмотрели внутри. Это ж минус целый орган!
В общем, я был в смешанных чувствах, но - хотелось жить, информация о раке щитовидки говорила, что выживаемость довольно высокая, поэтому игра свеч стоила. В каких-то подобных мыслях я и притопал в отделение "Хирургия головы и шеи".
Отдельной строкой страха было то, что больные данного отделения могли иметь сильно более колоритный вид чем в случае торакальной и абдоминальной хирургии или гематологии - но, к счастью, не то я не смотрел в нужные стороны, не то болезни данных частей тела оказались не таким яркими как я ожидал - больные были плюс-минус как и везде. Из плюсов - мне удалось урвать себе одиночную палату, что я так и не смог сделать в гематологии. Одиночная палата - хорошо. Можно замкнуться в себе и своих делах без скидок на посторонних.
В день операции я, хоть и испытывал некоторое волнение, продолжал работать, и всё ждал начала ритуала, когда меня лишат одежды, положат на тележку и повезут куда-то вдаль. Но в этот раз всё было более скромно. Попросили зайти "вон в тот кабинет", снять одежду (кабинет представлял собой что-то, похожее на раздевалку), и зайти в следующую дверь. Где я обнаружил операционный стол и разных серьёзных людей в халатах, заполз на стол, и занял соответствующее положение.
Вскоре сверху прилетела маска, и я вырубился.
В этот раз никаких эксцессов в наркозе не было, реанимацию тоже я как-то пропустил, и очнулся, когда меня перекладывали с тележки в мою кровать в палате. Почему-то всё было очень легким и трогательным, и я даже пережил нечто вроде катарсиса, заключавшегося в беспредельной благодарности ко всем, кто меня поддерживал, к врачам, которые спасали мне жизнь, и к миру в целом. Очень важные переживания, которые я постарался запомнить - и выключился.
Вечером я обнаружил, что я могу ходить, довольно свеж и получил модный аксессуар в виде уже знакомых по торакоскопии трубки с и бутылочки. Но в этот раз они торчали не из бока, а прямо из горла - и не доставляли почти никаких проблем. Помимо этого лицо в нижней его части было сильно разукрашено чем-то красным, в остальном всё было хорошо. Я даже смог спуститься в вестибюль к подруге, которая привезла мне еды.
Следующие несколько дней были похожи скорее на отдых, чем на восстановление после операции. Тишина палаты, одиночество, контакт с людьми только пару раз в день, когда я выползал на перевязку - и всего через несколько дней меня отправили домой. Я начал пить тироксин, и мне также рекомендовали понаблюдать за собой и если что - добавить к тироксину кальций. Но, видимо, моя паращитовидка справилась, и никаких симптомов нехватки кальция я у себя не обнаружил. После операции на горле остался довольно большой шрам, который в течение полугода превратился в едва заметную белую полосу, и в целом о произошедшем не напоминало больше ничего.
Тембр голоса действительно немного претерпел изменения - меня порой стало заносить в жутко хриплый голос. Но в течение месяца-двух голос выправился, и лишь иногда снова уходит в хриплую тональность.
Дальше надо было возвращаться в гематологию. Впереди было ещё три курса химиотерапии.
