Роман «Ромашки на крутых берегах»
Поиск по главам
Часть 2
Сначала никто не ответил. На повторный стук в доме что-то зашуршало, закряхтело, легко дернулась одна из ситцевых занавесок, и на пороге показалась невысокая бойкая женщина, с гладко зачесанными непокрытыми седыми волосами.
— Чего надо? — неприветливо начала она, и, продолжая грызть семечки, с ног до головы окинула взглядом непрошенного гостя, пытаясь разглядеть его в сгустившихся сумерках.
— Простите, вы Марфа Семеновна?
Чувствуя себя нашкодившим мальчишкой, Сашка протянул хозяйке материнский листок.
— Знамо дело, Марфа Семенна. Меня тут каждая собака знает. А чего ты мне суешь, я ведь неграмотная.
Сощурившись, женщина снова прожгла его взглядом сквозь темноту вечера и выплюнула в сторону шелуху.
Молодой человек сначала хотел все объяснить, рассказать о последней просьбе матери передать этот самый листок, где кроме адреса и имени «Марфа Семеновна» ничего больше и не значится. Другим желанием было поскорее бросить всю эту странную затею и вернуться в деревню, где его любят и ждут. Он уже собрался уйти, унося с собой тайное разочарование, как от сундука с тряпьем.
— Ну, чего топчешься? — заторопила хозяйка, — заходи, раз пришел.
Александр совсем растерялся от такого приглашения, однако послушно прошел за женщиной в небольшой, но добротный светлый дом.
— Две комнаты свободны, любую выбирай. На чердаке подешевле возьму. Глядишь, сторгуемся.
Хозяйка поправила керосиновую лампу, при свете повернулась к гостю и замерла.
Сашу словно окатили ледяной водой. В деревне он совсем не думал, что деньги имеют какое-то значение в его жизни: хозяйство кормило, работа была всегда. Сашка даже представить не мог, что где-то все устроено по-другому. Хотя здесь тоже деревня, но она совсем другого рода. Сплошные господские да купеческие дачи. И переправа в город ближе.
Юноша машинально потянулся к бережно подшитому внутреннему карману, где лежало целое состояние, собранное заботливой рукой тетушки Дарьи, пятьдесят копеек...
В этот момент хозяйка вновь обрела дар речи:
— Не может быть... Миленький ты мой!
Из голоса мгновенно улетучились показное равнодушие и грубость, взгляд стал мягким и влажным. Александр не успел сообразить, что произошло, когда оказался к крепких объятиях Марфы Семеновны. Она уткнулась в его плечо и вдруг заплакала.
— Вот и дождалась тебя, сокол мой, ты мне внучок, почитай. Мамка я твоего папеньки, кормилица, — вытирая слезы, нежно приговаривала женщина. — Ты как две капли воды на него похож, уж прости, впотьмах и не разглядела. С тебя ни копейки не возьму, — торопливо добавила она, остановив руку юноши.
Пока Саша удивленно хлопал глазами, на столе появились прянички, баранки, самовар. Сама хозяйка, проворно работая локтями, не спускала подобревшего взгляда с гостя. Перекрестясь на старинный образ, сели за стол.
— Оленька-то, маменька твоя... — женщина не договорила, словно боялась произнести страшное слово.
— Матушка умерла, когда мне почти четыре было, — дрогнувшим голосом отозвался Саша.
— Кому сколько Бог жизни отмеряет... Болела она шибко, — хозяйка задумчиво подперла голову ладонью, — как и хотела, значит, поближе к своему ненаглядному перебралась, чтоб рядышком лежать.
Александр с надеждой поднял глаза:
— Расскажите мне про родителей, Марфа Семеновна, я ничего о них не знаю.
— А чего рассказывать, Оленьку ко мне, сиротку, купец один из города привез. Там жена его, видать, развлекалась, наукам ее разным обучила да грамоте. А как Олюшка из девчонки на побегушках в девицу красную превратилась, стал на нее сынок ихний заглядываться. Ну вот ее и спровадили с глаз долой. А здесь ее папенька твой и увидал. Он частенько ко мне заглядывал, хоть и не близко ему было.
Марфа Семеновна отхлебнула остывший чай. Александр сидел, затаив дыхание.
— Ну вот, а Сашеньку-то покойного, отца твоего, я вот на этих руках вынянчила, выкормила, — она изобразила колыбельку. — Он младшеньким был у господ Голубевых. Маменьки его скоро не стало: холера в тот год буянила, многих скосила. А у меня как раз сынишка народился, вот я и подвернулась. В город перебралась за мужем, он работал с артелью там. Нас эта зараза стороной обошла, слава Богу. Вот так и выкормила господского сыночка. В благодарность отец его велел здесь избу поставить, вот до сих пор стоит, — она показала на крепкие стены. — Уж давно мужа не стало, сынка своего тоже я пережила... Одна здесь. Хоть ты меня, старуху, порадовал.
Саша виновато улыбнулся, а Марфа вдруг всплеснула руками:
— У меня ж памятка от твоих родителей лежит! Дождалась, видать, своего часа.
Из маленького ящичка массивного буфета женщина вытащила тряпицу и тонкую книжицу.
— Вот, это матушка твоя по молодости все писала, я бывало ворчу на нее, спать пора, а она все пишет — пишет. Дневник, говорит, на память. А здесь, — хозяйка протянула что-то твердое, завернутое в светлую ткань, — от Сашеньки, отца твоего.
Александр бережно развернул дорогие часы на тонкой цепочке. На крышке красовался вензель: две буквы по краям, А и О, и по центру большая, Г.
— Это после свадьбы успели сделать, — пояснила хозяйка. — Оленьку он сюда вписал. Хоть и говорили все, что не ровня они, а такая пара славная получилась. Для любви, видать, заборов не поставишь. Подольше бы им пожить, редко когда вот так, душа в душу...
Марфа смахнула слезу с ресниц и вдруг засуетилась:
— Что ж это я, тебе давно отдыхать пора, пойду комнату приготовлю.
— Спасибо вам, Марфа Семеновна.
Саша с бесконечной благодарностью посмотрел на нее горящими карими глазами своего отца.
Женщина улыбнулась в ответ, а в темноте соседней комнаты закрыла лицо натруженными ладонями, прячась от нахлынувших воспоминаний.
Александр поспешил помочь хозяйке, чтобы поскорей при свете свечи остаться один на один с девичьим дневником матушки: он понял, что уснуть сегодня не сможет, пока не прочтет его от начала и до самого конца.