Следует отметить важное отличие ригведийского культа выжимания Сомы от (ранне)хараппского. В РВ [Ригведе] неоднократно указывается, что сосуды для выжимаемого и очищаемого Сомы являются деревянными: ávyo vā́raṃ ví dhāvati || eṣá pavítre akṣarat sómo sutáḥ || eṣá deváḥ śubhāyate ádhi yónāv ámartiyaḥ || eṣá vŕ̥ṣā kánikradad | abhí dróṇāni dhāvati «бежит сквозь сито из овечьей шерсти. || Этот полился в цедилке, Сома, выжатый. || Этот бог красуется на лоне, бессмертный. || Этот бык, громко ревя, бежит к деревянным сосудам» (IX.28.1–4); só arṣéndrāya pītáye tiró rómāṇi avyáyā | sī́dan yónā váneṣu ā́ «теки Индре для питья сквозь овечьи волоски, усаживаясь на лоно в деревянных сосудах» (IX.62.8); árṣā soma abhí dróṇāni | sī́dañ chyenó ná yónim ā́ «теки, о Сома, в деревянные сосуды, усаживаясь, словно сокол, на место [букв. лоно. — А.С.]» (IX.65.19); asadan ní asmé mātúr upásthe vána ā́ ca sómaḥ «Сома уселся у нас: в лоне матери и в деревянном сосуде» (IX.89.1); vājī́ ā́ yóniṃ ványam asadat punānáḥ índur «конь–победитель, очищаясь, он уселся на деревянное лоно, сок» (IX.97.45). Начищали его тоже в деревянном сосуде (yám mr̥jánti yóṣaṇo dáśa váne) (IX.6.5). И выдавливался он в деревянном сосуде деревянным пестиком: ā́ tū́ ṣiñca hárim īṃ drór upásthe | pári ṣvajadhvaṃ dáśa kakṣíyābhir ubhé dhúrau práti váhniṃ yunakta || ubhé dhúrau váhnir āpíbdamāno antár yóneva carati dvijā́niḥ | vánaspátiṃ vána ā́sthāpayadhvaṃ ní ṣū́ dadhidhvam ákhananta útsam || kápr̥n naraḥ kapr̥thám úd dadhātana codáyata khudáta «Черпайте же золотистый в лоне деревянного сосуда! Охватите десятью поясами! Впрягайте тяжеловоза в оба дышла! Движется между обоих дышел зажатый тяжеловоз, словно муж с двумя жёнами — между двух лон. Вставьте лесное дерево в древесину! Хорошенько устройте колодец, хоть вы и не рыли! Уд, о мужи, уд поднимайте, приводите в движение, вталкивайте!» (X.101.10–12). Здесь деревянный сосуд для Сомы отождествляется с лоном (drór upásthe), а деревянный пестик (vánaspátiṃ) для выжимания Сомы — с фаллосом (kápr̥n, kapr̥thám). Сравните схожее описание того же обряда: yátra dvā́v iva jaghánā adhiṣavaṇíyā kr̥tā́ | ulū́khalasutānãm ávéd u indra jalgulaḥ || yátra nā́rī apacyavám upacyaváṃ ca śíkṣate | ulū́khalasutānãm ávéd u indra jalgulaḥ || utá sma te vanaspate vā́to ví vāti ágram ít | átho índrāya pā́tave sunú sómam ulūkhala «Где две доски для выжимания сделаны, как чресла, заглатывай же, о Индра, соки, выжатые в ступке! Где женщина занимается выталкиванием-вталкиванием, заглатывай же, о Индра, соки, выжатые в ступке! А самую твою верхушку, о дерево, ветер обвевает. Так выжимай же Сому, ступка, Индре для питья!» (I.28.2–3 и 6).
После определения пригодности дерева (ná nindima camasáṃ yó mahākuló drúṇa íd bhūtím ūdima) (I.161.1) из него делали жертвенные сосуды (níṣ ṭáj jabhāra camasáṃ ná vr̥kṣā́d (X.68.8), ūrdhvā́ naḥ santu komiyā́ vánāni (I.171.3), antár yád vaníno vām yájate havíṣmān (I.180.3), abhí dyumnā́ni vanína índraṃ sacante ákṣitā (III.40.7), yā́ váne vidé vásu (X.23.2)), ковши (váne nípūtaṃ vána ún nayadhvam) (II.14.9) и разливные ложки (dárvir yáyā suvé pā́tare siñcáse út) (X.105.10), вытёсывая их каменными топорами (ā́ tū́ ṣiñca hárim īṃ drór upásthe vā́śībhis takṣata aśmanmáyībhiḥ) (X.101.10), а также ступки (úlūkhalaka || vanaspate | ulūkhala) (I.28.5–6) и доски для выжимания (yátra dvā́v iva jaghánā adhiṣavaṇíyā kr̥tā́ || tā́ no adyá vanaspatī sutam) (I.28.2 и 8) и сосуды для стока процеживаемого Сомы (váhnir dróṇiyaḥ paśúḥ (V.50.4), ā́ te vr̥ṣan vŕ̥ṣaṇo dróṇam asthur ghr̥taprúṣo ná ūrmáyo mádantaḥ (VI.44.20), abhí dróṇāni āsádam (IX.3.1), váne krī́ḷantam átyavim (IX.6.5; IX.45.5; IX.106.11), vŕ̥ṣā́va cakradad váne (IX.7.3), ávyo vā́re pári priyó hárir váneṣu sīdati (IX.7.6), sutáḥ sómo váneṣu (IX.27.3), abhí dróṇāni dhāvati (IX.28.4; IX.37.6), prá sómo áti dhā́rayā pávamāno asiṣyadat | abhí dróṇāni āsádam (IX.30.4), abhí dróṇāni babhrávaḥ śukrā́ akṣaran (IX.33.2), drúṇā sadhástham aśnuṣe (IX.65.6), árṣā soma abhí dróṇāni (IX.65.19), ávye ádhi yád ajyáse váne (IX.66.9), ā́ kaláśeṣu dhāvati abhí dróṇā (IX.67.14), ajyase váne (IX.78.2), prá eti áti vā́ram avyáyaṃ vŕ̥ṣā váneṣu áva cakradad (IX.86.31), vána ā́ sr̥jyámāno (IX.88.5), vánā vásāno (IX.90.2), sómaḥ punānáḥ kaláśām̐ ayāsīt sī́dan váneṣu (IX.92.6), dróṇaṃ nanakṣe (IX.93.1), pávasva soma ádhi sā́no ávye | áva dróṇāni ghr̥távānti sīda (IX.96.13), sī́dan váneṣu sómaḥ punānáḥ kaláśeṣu sáttā (IX.96.23), ā́ soma svānó ádribhis tiró vā́rāṇi avyáyā | camúvor viśad dháriḥ sádo váneṣu dadhiṣe (IX.107.10), sī́dan váneṣu (IX.107.18), mr̥jānó vā́re pávamāno avyáye vŕ̥ṣā́va cakrado váne (IX.107.22), vanakrakṣám (IX.108.7), droṇíaśvāsa (X.99.4)). Основа цедилки тоже делалась из дерева (prá ū dróṇe hárayaḥ kárma agman punānā́sa ŕ̥jiyanto abhūvan (VI.37.2), etám mr̥janti márjiyam úpa dróṇeṣu āyávaḥ (IX.15.7), pári ṣyá svānó avyáyaṃ | índur abhí drúṇā hitó hiyānó dhā́rābhir akṣāḥ) (IX.98.2).
Деревянный сосуд для Сомы является Лоном Матери (asadan ní asmé mātúr upásthe vána ā́ ca sómaḥ) (IX.89.1) или деревянным лоном (ā́ yóniṃ ványam asadat punānáḥ) (IX.97.45), вытесанным металлом (abhí yónim áyohatam drúṇā sadhástham ā́sadat (IX.1.2). Сома находится в животе или во внутренностях деревянного сосуда (sī́dan vánasya jaṭháre punānáḥ) (IX.95.1) как рождающийся малыш (śíśur ná jātó áva cakradad váne) (IX.74.1) во чреве. Это указывает на то, что само изготовление и использование подобных сосудов было частью культа Божественной Матери. Сома прямо стоит в сосуде (vána ūrdhvā́) (IX.88.2) и делает его прыскающим своим семенем (vŕ̥ṣā vánaṃ) (IX.64.2). Т.е. он выступает в роли лингама в лоне деревянного сосуда (drór upásthe (X.101.10); antár yóneva carati dvijā́niḥ | vánaspátiṃ vána ā́sthāpayadhvaṃ || kápr̥n naraḥ kapr̥thám úd dadhātana codáyata khudáta (X.101.11–12)). В тайном языке РВ[Ригведы][1] дерево символизирует человеческую личность, поэтому находящегося в деревянном сосуде Агни, формой которого Сома является (см. выше), погоняют или мажут силой воли (krátvā hí dróṇe ajyáse ágne) (VI.2.8), а сам пребывающий в деревянном сосуде Сома именуется прозорливым (droṇasā́caṃ sácetasam) (X.44.4).
Использование деревянных сосудов, цедилок и утвари в ригведийском ритуале изготовления Сомы при сравнении с данными (ранне)хараппской археологии об употреблении глиняных сосудов для процеживания и стока жидкостей ещё раз указывает на архаизм РВ [Ригведы] и необходимость датирования её гимнов до эпохи Зрелой Хараппы как минимум [то есть до 2600 г. до н.э.].
[1]Sri Aurobindo. Hymns to the Mystic Fire. — Pondicherry: Sri Aurobindo Ashram, 1972. — 512 p.; Sri Aurobindo. The Secret of the Veda. — Pondicherry: Sri Aurobindo Ashram, 1993. — 583 р.; Семененко А.А. Шри Ауробиндо и академическая ригведология: непреодолимая пропасть или скрытое заимствование? (Историографический этюд). — Воронеж: На правах рукописи, 2015. — 184 с. // [Электронный ресурс:] https://archive.org/details/31071976_bk или https://www.academia.edu/19500029.
Материал опубликован как: Семененко А. А. Очерки истории (пре)хараппского искусства Северо-Западного Индостана. — Т. I. — Воронеж: Электронная монография на правах рукописи, 2018. — 462 с. + 533 илл. — ISBN 978-5-9907439-4-6. — С. 269—271.
Автор публикации — дипломированный историк со специализацией по кафедре археологии и истории Древнего Мира и степенью кандидата исторических наук А.А.Семененко, тема диссертации — «Изучение Ригведы в дореволюционной России (1830—1917 гг.)» (ВГУ, 2011).
