Русские, они говорят, самые низкие люди ни свете. У меня в доме три офицера живут. Старуху мою ноги себе мыть заставляли. Если бы, ребята, не охота была увидеть сыновей моих, укокошил бы я ночью всех трех супостатов и сам бы смерть принял. Да ведь у меня пятеро, вот как вы, все в армии.
Переживаем поражения, радуемся первым победам... следим, как рождалась ненависть к врагам у наших дедов. Переворачивая листы истории невольно ловишь себя на мысли, что история развивается по спирали.
Статья, опубликована в газете КРАСНАЯ ЗВЕЗДА 16 апреля 1942 г., четверг:
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Утром, перед восходом солнца, лежащий в секрете красноармеец Дворников заметил, что влево от дороги зашевелились кусты. Дворников поставил автомат на боевой взвод. Кусты еще раз шевельнулись, показался белый заячий малахай. Под ним часовой разглядел белые брови и такую же белую бороду. Трудно было догадаться, кто это — древний старик или замаскированный вражеский разведчик. Дворников решил подождать, что будет дальше.
Малахай приподнялся. В кустах, вырос среднего роста человек. Одет он был в поношенный овчинный полушубок, перехваченный в талии синим кушаком. На ногах— лапти. По тому, как он вставал, и по сгорбленной спине было видно, что это настоящий старик. Но куда он идет?
Старик осторожно вышел на дорогу, опустился на колени, припал лбом к снегу и несколько минут лежал, не поднимая головы. Потом обернулся к кустам и вполголоса крикнул:
— Алена, пойдем. До своих дошли.
Из кустов вышла старушка, тоже в полушубке и в лаптях.
— Иль, уже наши? — спросила она.
В это время первый луч солнца упал на дорогу.
— Помолимся, Алена, нашему русскому солнышку.
Старик и старуха с полминуты покрестились и пошли, по дороге. Дворников окликнул их. Старуха вздрогнула, а старик не шевельнулся даже.
— Свои, родимые. Русские. Из плена идем.
Дворников чувствовал, что свои, но, согласно военному закону, направил их к командиру роты. Лейтенант задал старику несколько вопросов, а тот вместо ответа распоясал кушак и из какого-то потайного места достал маленькую бумажку.
«Гражданин Казаков Яков Тимофеевич является жителем деревни такой-то. К немцам настроен враждебно. С самого начала оккупации являлся осведомителем партизанского отряда. Сейчас направляется по собственному желанию в районы, освобожденные от немцев».
Бумажку подписал и скрепил печатью начальник партизанского отряда.
— Как же ты, дедушка, не побоялся через фронт проходить, да еще со старухой? — спросил лейтенант.
— Тоска, родимый, заела. Такая тоска на сердце напала, что жизнь опостылела. Вот и пошли к своим. Боялись, конечно, а шли. И дошли с божьей помощью. Тут посреди вас, случаем, Прохора Казакова нет? Это мой сын меньшой.
Старик посмотрел в лицо каждому и повторил:
— Нет, ребята, такого или может есть?
— Нет, дедушка, такого нет.
В роте старика и старуху покормили, дали возможность отдохнуть с дороги. Старуха быстро заснула, а Яков Тимофеевич немного повертелся на лавке и слез.
— Не могу заснуть, хоть и не спал пять ночей. Сердце не позволяет. Радости, в нем много. Ну, а вы до нашей деревни-то скоро дойдете?
Бойцы охотно и не без любопытства начали разговаривать со стариком. Он мало-помалу разошелся, на впалых щеках выступил румянец.
— Тяжело, ребята, нашему брату под немецкой оккупацией жить. Возьмите хоть деревню нашу. Немец всех молодых жителей оттуда повыдворил: кого на работу по дорогам, кого в Смоленск в дружины, а девок, говорят, аж в самый Минск забросил, в дома какие-то солдатские. Потаскухами насильно сделал!
Остались у нас старые да малые, да и тем жизни никакой. Обобрал немец всех до последней тряпочки, шелухой картошечной да мякиной заставил питаться. Воды из колодца не дают брать—часовые у них стоят. Пейте, говорят, болотную, у вас грубые животы, выдержат. За каждый пустяк арест, а то расстрел. Василий Ситников осину срубил, крышу подпереть надо было — расстреляли. Старуха Ястребова пошла на кладбище помолиться на могиле родного — расстреляли.
Старик глубоко вздохнул и вытер пот со лба.
— Русского слова нельзя вслух сказать. Как скажешь, крик поднимают, за оружие хватаются, видно, немцы не переваривают нашу речь. Смеются над всем нашим, издеваются.
Весна сейчас, ручьи бегут. Испокон веков у нас велось: как только ручьи побегут, ребятишки мельницы на них строят, корабли пускают. Так немцам и это не понравилось. Объявили всему населению, чтобы не пускали ребят к ручьям — иначе штраф будут брать. Или возьмите скворешни. Скоро скворцы прилетят. У нас принято у каждого двора скворешни выставлять. Нынче этого нельзя. Немцам не нравится.
Я уж не говорю про песни, про гармошку. Разве могла наша деревня жить без песни? Да никогда. В самые тяжелые времена песни слышатся. Теперь и этого нет. Правда, сейчас и петь-то некому, а когда и была бы молодежь, — так больше троих запрещают собираться...
Старик помолчал. Бойцы не решались нарушить его молчание.
— Все русское хотят вытравить из нас, проклятые. Русские, говорят, самые низкие люди ни свете. У меня в доме три офицера живут. Старуху мою ноги себе мыть заставляли. А когда я погорячился,— схватили маня за грудь, избили и в подвал спустили.
Если бы, ребята, не охота была увидеть сыновей моих, укокошил бы я ночью всех трех супостатов и сам бы смерть принял. Да ведь у меня пятеро, вот как вы, все в армии. Хоть бы одного увидеть или письмо отправить.
И везде-то у нас следы немецкие, везде-то немцы. В лес пойдешь—там сидят, в дом придешь—и тут. Ну, разве можно так жить! Я уж и в отряд партизанский просился. Не берут — шестьдесят девятый год пошел. Начальник партизан говорит: «Будешь осведомителем, донесения приноси к нам. Ну, я доносил. Да ведь это работа для маленького. И хорошо бы среди своих, среди партизан, а то опять сиди посреди немцев. Тоска страшная взяла. От сыновей вот уже шестой месяц сведений не имею. Из вас про лейтенанта Петра Казакова никто не слышал? Он в пехотной части лейтенант.
Да, сейчас-то вот гляди как с вами приятно. Я по всей Красной Армии обращение сделаю. Скажу, торопитесь, товарищи бойцы. Сживает нас фашист со света белого. Скоро и на солнышко глядеть запретит. Ждут вас дети малые, ждут старики седые. Гоните побыстрее с нашей земли немцев проклятых, уважьте просьбу сердечную...
Растрогал рассказ старика бойцов. Да и сам он растрогался, не смог удержать слезу.
— Boт уж сколько лет не плакал, а сейчас слезы прошибают. Спели бы, родные, что-нибудь! (Старший политрук П. ТРОЯНОВСКИЙ).
Несмотря на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "Красная звезда" за 1942 год. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.