Родомир, а в просторечье Родька, скоро бежал по лесу. Босые ноги точно знали куда ступить, чтобы не пораниться. Он определённо обладал талантом передвигаться быстро, бесшумно и аккуратно, даже в незнакомом лесу, что уж говорить про этот, в котором он практически вырос. Спокойно идти было не интересно, да и золотых карасиков хотелось донести деду Леше не уснувшими. Деда был лесником, и изба его находилась вдали от суетной деревни. Вынырнув из-под лапы могучей сосны, Родька увидал деда, сидящего на лавке у дома. Дед подставил морщинистое лицо вечернему ласковому солнцу и довольно щурился. На траве стоял старенький радиоприемник, и серьёзный голос комментатора что-то бубнил про сегодняшний футбольный матч Динамо — Спартак.
Мальчишка тихо подбежал к старику и протянул руку со связкой блестящих рыбок.
— Привет, диду. Я тебе карасиков на жарёху наловил. Совсем свежие, — голос мальчишки был звонким и переливистым, как ручеёк.
Лесник вздрогнул от неожиданности и открыл глаза. Перед лицом трепыхался будущий ужин.
— Фух, чертяка, напужал, — дед подвинулся и похлопал по тёплому дереву лавки. — Садись лучше, солнышку порадуйся.
Мальчишка бросил улов в траву и присел на краешек, закинув ногу на ногу.
— Всё голяком бегаешь? Одни портки закатанные, — покачал лохматой головой лесник. — Пороть тебя некому.
— Не серчай диду, ты же знаешь, что я не мёрзну, — пацан нетерпеливо поёрзал на лавочке. — Диду, а диду. Я тут давно хотел у тебя спросить?
— Спрашивай, коли хотел, — дед откинулся на спинку и снова зажмурился. Солнышко коснулось верхушек деревьев.
— А как мои мамка с папкой познакомились? Я у них спрашивал, а они только посмеиваются и целуются. Может ты расскажешь? Ты хорошо всё рассказываешь.
Лесник улыбнулся в усы и хмыкнул.
— Чего ж не рассказать, расскажу. Да и история та, довольно интересная. Было это почитай девять лет назад, на нижнем озере.
— На Щучьем? — мальчишка подсел поближе к деду.
— Да. На протоке.
Закатное солнце выкрасило всё вокруг в кроваво-красный. Рогоз покачивал коричневыми початками в такт шаловливому ветерку. Затихающий лес готовился ко сну.
Мавка выплыла из-под коряги и сладко потянулась. Русые волосы колыхались в воде. Сегодня был её день рождения. Ровно триста лет тому назад мать, в очередном припадке сумасшествия, утопила младенца в корыте. И вот сегодня местная нечисть будет праздновать Мавкино совершеннолетие.
Девица зевнула и вынырнула. Мелкая рыбёшка, гревшаяся на мелководье, шарахнулась в стороны. На берегу сидела кикимора и самозабвенно охотилась на стрекоз.
— Здравствуй, Мавуська, — прошамкала кикимора и заглотила большеглазый улов. Громко рыгнув и облизав пальцы, она беззубо улыбнулась имениннице. — С днюхой тебя!
— Привет, Кики, — пропела водяная красавица. Легко выскользнув на теплый песочек, выжала волосы. — Спасибо, милая! Надеюсь, мы сегодня хорошо погуляем.
— Лешак уже готовит поляну. Скоро гости начнут прибывать.
В подтверждение слов кикиморы, выше по протоке, что-то громко булькнуло. Появилась волна, нарушая привычный покой степенного течения. Вода резко поднялась, облизав пятки мавки и резко откатив, устремилась вниз, к зеркальному чёрному озеру.
— Водянуха, дорогой, — щебетнула девица и открыла объятия вынырнувшему толстопузому гиганту.
Пузан грузно выбросил на берег осклизлую тушу и махнул хвостом. В свете умирающего солнца хвост раздвоился и превратился в две кривые волосатые ноги.
— Уф! — выдохнул водяной.
Мавка нежно обняла гостя и звонко чмокнула его поросшую тиной щёку. Под зелёной кожей гиганта вспыхнул румянец.
— Рада тебя видеть дедушка, — мавка помогла подняться водяному. — Как добрался?
— С трудом, внученька. Протока в некоторых местах сильно обмелела, пришлось вспомнить армейскую молодость и ползти по-пластунски.
— Диду, а разве водяной может служить в армии? — Родомир недоверчиво смотрел на деда глубоко прозрачными, как Данилово озеро, глазёнками.
— А чего ж не мог? Мог, — пригладил дед пушистую бороду. — Он же к нам пришёл с реки, где часть войсковая была. Там с солдатиками и отслужил, опыту набрался.
И продолжил:
— Ты бы похудел что ли, — съязвила Кики. — Шейпингом там занялся, за русалками погонялся, глядишь, и авторитет не так мешать будет.
— Шейпингом? — снова перебил старика Родька. А откуда кикимора могла знать такие слова?
Крепкая загорелая ладонь потрепала белокурую голову внука.
— Радио слушали, до деревни бегали, да и гости иногда приезжали на озёра. Вот и поднабрались словов странных.
Мавка прыснула в кулак, а водяной беззлобно улыбнулся и сгрёб сухонькое тельце кикиморы в объятья, оторвав от земли.
— И я рад тебя видеть, беззубая язва.
— Пусти ирод, поломаешь, — притворно завопила старушка. — Совсем стыд потерял, окаянный. Молодух щупай.
— Глянь-ка, а глазки-то заблестели, загорелись, — пробулькал толстопуз. — Признавайся, скучала по мне? Вспоминала, как обжимались в березняке?
— Глупая была, молодая, вот и дала себя лапать. Да и не вспоминала я тебя совсем, нужно больно.
— О, ли, — усмехнулся водяной, и аккуратно поставил Кикимору на травку. — Чего же тогда сердечко колотится, как у рыбёшки загнанной?
— Напугал, вот и бьётся, — ответила Кики и жеманно ударила водяного по тугому животу. — И не смей меня трогать! Я теперь замужняя ледь! Ща муж как придёт, да волосенки на ногах-то тебе как повыдергивает! Будешь знать, как лапы распускать.
Мавка расхохоталась. Серебристым колокольчиком разлетелся смех по округе.
— Мавка, с днём рождения! — донеслось из лесу. На опушку выкатился замшелый куст. Зашевелился и рассыпался на пару десятков мохнатых пучков.
— С днём рожденья! С днём рожденья! С днём рожденья! — писщали пучки и ручейком текли к Мавке. Лихо подкатившись к её ногам, ловко забрались на сорочку, отчего та перекрасилась из голубого в черно-махровый.
Мавка смеялась и кружилась. Пучки, задорно попискивая, попадали в траву. Взошла полная луна. Кикимора с водяным смотрели на девушку разинув рты. Сорочка переливалась в бледном свете, вышитая сине-зелёными светлячками. Хитиновые спинки мерцали причудливыми узорами.
— Красота! — Мавка запрыгала от радости и захлопала в ладоши. — Спасибо лесавочки! Спасибо милые!
В чаще три раза ухнул филин.
— Пора, — сообщила кикимора. — Зовут.
— Пора. Пора. Пора, — вторили лесавки, собираясь в куст.
