Очень курьезный случай произошел у нас с подругой на днях, и печальный и веселый — два в одном.
В общем захожу я к ней в дом, к Степановне моей, а у нее чистота нисусветная. Никогда такой чистоты, за всю дружбу с ней, я не видывала у нее. Любительница она навести беспорядок, и не только у себя, но и у меня. Придет ко мне, сядет чай пить — платок снимет, в одну сторону кинет, кофту в другую. Если чего возьмет поглядеть, никогда на место не поставит. Фантиков от конфет под стол накидает. Если мы с ней когда и ругались, так только по этому поводу, а так мирно живем, без поводу не ругивались ни разку. Ну, а так она, душевная подруга. С ней никогда скучно не бывает, даже если она хандрит. Чаю напьется вдоволь, а это чашки три кряду, не меньше и загорланит песни, будто самогону напилась. Ну а я подпеваю. Напьемся чаю, наговоримся, наплачемся, насмеемся и легче, будто бы камень с плеч спадет. Так и живем душа в душу, как родные сестры.
Всего хватает в характере моей Степановны... Чего то я отвлеклась, ну продолжу. Отворила я знамо дверь в ее дом, а там порядок все намыто, надравлено аж блестит. А Степановны не видать.
— Степановна! А, Степановна! Ты куда, чертовка, спряталась?
— Да тут я, Никифоровна, чего разоралась? Тута я, в спальне лежу.
— А чего такое случилось с тобой, Степановна? Чего это ты разлеглась тут? И чего это у тебя сегодня такой порядок в доме? Ты такое дело не любишь.
— Да, чего тут не понятно-то, Никифоровна, помирать я собралась, вот и прибралась. Хочу в чистоте помереть.
— Чего это вдруг, подруга? Может болит чего?
— Может докторшу позвать?
— Чего, чего, раскудахталась тут. Не болит у меня ничего. Дед мой приснился, звал к себе.
— А ты, чего ему ответила?
— «Подумаю» сказала. Мне так тоскливо сделалось, почти пол веку с ним прожили, и в радости и в горести.
— А он чего?
— А он рассмеялся и говорит: «Ну ты, старая, и ответ дала, подумает она, словно я тебе предложение сделал, о замужестве». И исчез.
— Не наводи тоску, Степановна. К деду своему всегда успеется! Вставай давай!
— Куда это?
— Куда, куда. На Кудыкину гору. Буду тебя от этих глупых мыслей спасать. Подымайся, говорю! Бери свою новую корзинку, пойдем в лес, за черникой сходим. Развею тебя.
— Не пойду, Никифоровна, я уже настроилась. Не сбивай.
— Еще как собью. Помереть всегда успеешь! Смерть придет, тебя не спросит, и под камнем от нее не схоронишься, она и на печке найдет. От тебя не зависит. Посмотри, Степановна, какой сегодня день хороший, посвяти его мне, подруге своей!
— Ладно, уговорила!
Взяли мы с подругой, по лукошку и отправились за ягодами. Степановна дорогой все хвасталась своей корзиной, мол, дорого купила она ее у одного умельца, но не прогадала. Корзинка крепкая, глубокая, вместительная еще и красивенная!
Дошли мы, значит, со Степановной до лесу, смотрим медведь стоит и на нас глядит. Мы рванули обратно. А Степановна и корзину свою баскую бросила, да так в бега далась, что не догнать мне ее было. Догнала ее только у деревни, когда она на землю свалилась. Я рухнула рядом, со словами:
— Ну, чего, подруга, топереча можно и помирать!
— Ты чего, Никифоровна, сдурела, неужто в портки наклала? От медведя убежали и помирать? Я топереча точно не буду помирать, ради принципу, расхотела.
Степановна начала распинаться, что поняла она, когда от медведя бежала, как дорога ей жизнь:
— Она вся перед глазам промелькнула, да такая короткая, словно и не жила вовсе. Поживу еще, особенно сейчас, на пенсии чего бы не пожить — делать ничего не надо еще и деньги платят.
— Даа, видать не зря мы с тобой, Степановна, в лес сходили, адреналину хапнули, мозги твои на место поставили. Видела я твои жизненные порывы и объяснять ничего не надо.
— Видать, не зря, Никифоровна! Хорошо, что у меня такая подруга заботливая есть! Дед придет во сне, скажу, пущай подождет еще годков десять!
— Другой разговор, подруга! Пойдем ко мне, самовар разожжем, чайку попьем, да песен попьем!
На том и порешили. А случай этот до сих пор, со Степановной, вспоминаем за чашечкой чая. Вспоминаем и смеемся. Может и вас, дорогие читатели, он повеселит, будем только рады!
