Рассказ. Юмор.
Яркий, жаркий луч застрял на щеке.
— Отвали, что ли…
Алексей повернулся на другой бок с намерением продолжить наблюдать дивный сон, и резко открыл глаза. На подушке много рыжих, вьющихся волос. Одна волосина, минуя его густые усы щекотала патлатую ноздрю.
Не смея коснуться спящей незнакомки, мужчина начал осторожно сползать к краю кровати, стараясь не шуметь и отчаянно натирая нос, чтобы не чихнуть. Кого он вчера притащил в свой номер?! Боже, лишь бы ей было не меньше восемнадцати! Но как он сумел это сделать?! Кто из слабого пола мог добровольно пойти с ним?! С ним никто добровольно не ходит! А уговаривать он перестал лет эдак пятнадцать назад после развода с женой.
Очутившись на холодном полу, он бесшумно пополз к ванной комнате на четвереньках. В отражении зеркала он увидел, что его роскошная борода отчего-то превратилась в липкий, дурно пахнущий ком. Быстренько ополоснулся, привёл в порядок свою шевелюру, тщательно отстирал бороду, почистил зубы и, замотав в крошечное полотенюшко нижнюю часть тела, вернулся в комнату за одеждой. К счастью, девица не проснулась. Ком одеяла по-прежнему миролюбиво источал покой.
Куцое полотенюшко, не способное прикрыть мужское тело, полетело на пол. Алексей, на ходу застёгивая ширинку, схватил шлем-каску, ключи и выскользнул из номера, удивляясь пропаже носков. Зажмурившись и высунув язык от напряжения, чтобы не щёлкнуть замком, тихо прикрыл дверь и повернулся к коридору. Повернулся и подпрыгнул, хватаясь за сердце: на него смотрела женщина лет тридцати, с короткой стрижкой, стройная до неприличия, явно не способная вызвать в нём всплеск тестостерона. Совсем. Модно одетая, дорого, со вкусом. Безупречная, но дюже сухая. Её внезапное появление заставило его вздрогнуть и отшатнуться.
В голове накатывала целая лавина возмущения: разве ж можно так пугать людей?! Но женщина начала первой, перебив его поток мысленной канонады.
— Ну, и? — спросила она, раскрывая узкую ладонь либо пианистки, либо хирурга. Её тощее личико вытянулось в его сторону, увеличивая в фокусе длину острого носа. В бешеных зрачках отражалась часть его лица, часть торчащего уса и одна треть патлатой ноздри.
Алексей громко сглотнул, растерянно посмотрел на её бледную, сухую ладошку либо пианистки, либо хирурга. А она невольно перевела взгляд на его крепкий кадык, качнувший ещё мокрую бороду, и сморщилась что сушёное яблочко. От дамы пахло перегаром. И от него не лучше. Настойчивая собеседница смотрела уже ему не в глаза, а всё ниже и ниже, с любопытством остановив свой рентгеновский взгляд ломбардского оценщика на его брюках. От этого мрачного осмотра стало не по себе, захотелось прикрыть руками не только там, а стать везде и полностью маленьким, что у него вряд ли получилось бы. Он точно помнил, что так смотрят патологоанатомы на мешок, из которого уже извлекли тело.
— Э, что такое? — Вскинул он вопросительно брови.
— Парик верни, уважаемый придурок.
— К-к-какой… парик?
— Рыжий. Мой. Рыжий. Парик. — она выплёвывала слова через узкие губы с крошечными капельками слюны.
Алексей покосился на росу, возникшую на своей косухе, и совсем растерялся. Оглянулся на запертую дверь своего номера, осторожно её приоткрыл и кивнул на кровать.
— Он спит. Там. На подушке, — смущённо, шёпотом выдавил он, словно опасаясь разбудить сладко спящий парик. И едва женщина скрылась в номере, он бросился прочь, на первый этаж.
— Алексей Владимирович, подождите!
За ним бежала администратор. Девушка догнала его и схватила за рукав куртки.
— Подождите, пожалуйста. Вас очень просят зайти перед уходом в бар. Прошу вас, идите за мной.
Ну, вот, и в её очках отражается всклокоченный ус и одна треть патлатой ноздри.
Если бы эта хрупкая мелочь могла поднять его на руки, Алексей был уверен, что она понесла бы его, так усердно тянула, аж хватаясь за косяки и кряхтела, покраснев от натуги. Её каблуки подворачивались, и мужчина сжалился: пошёл добровольно с горячим желанием избавить мелочь от страданий и оторвать каблуки с её крошечных туфелек. Ну, зачем такой малютке эти шпильки?! Своих в мозгах не хватает?
Что ещё? Ещё один парик в баре его ждёт?! Чей на этот раз?
Судорожно вздохнув, Алексей понуро поплёлся за хрупкой девушкой, ожидая неприятного сюрприза. Но за стойкой его встретил бармен с крупными чертами лица. Он лукаво подмигнул ему и кивнул на высокий стул.
— Присаживайтесь, Алексей Владимирович. Не могу же я вас отпустить, не отблагодарив за ваше вчерашнее активное участие…
Алексей подозрительно оглядел опытным, цепким взглядом весь зал. Нет, мебель не разрушена, ничего не сломано. Всё в идеальном порядке, в таком, в каком он застал этот зал, когда приехал: на видных местах чистота, по углам ныкается пыль, под столешницами висят комки старых жвачек — всё как должно быть.
И, уже облегчённо вздохнув, заметил погнутый металлический стул в углу. Значит, всё прошло вчера почти пучком, но он не помнит. Или не пучком, а пучищем?
— Присаживайтесь, присаживайтесь, — неумолимо давил на психику бармен, косясь на него со странным выражением лица.
Алексей осторожно присел на самый краешек стула, однако, заняв его полностью. С этого места он больше не видел вызревающую проплешину на макушке бармена. Да, так, однозначно, лучше. Взлётная полоса для мух его не прельщала, как бы не сверкала бриллиантовой, безволосой кожей. У бармена лысина, как ягодица бывшей. А вот по лицу понять мысли этого старого чёрта не выходит. Ухмылка, торжество, сарказм, усталость, восхищение, осуждение… Язва, короче.
— Вот, возьмите. Вам нужно похмелиться, уверен в этом.
Бармен придвинул ему стакан с пивом, и Алексей смущённо крякнул в кулак, отводя виноватый взгляд.
— С-с-спасибо.
Сделав несколько крупных глотков, он выдохнул с облегчением и благодарно улыбнулся бармену.
— Надеюсь, тот стул — не моя работа? — уже бодро поинтересовался он.
Бармен проследил за его взглядом и усмехнулся.
— Отчасти, дорогой Алексей Владимирович. Этот стул погнули о вашу голову. Или спину. Простите, не успел рассмотреть — бесстыдно прятался за барной стойкой и молился нараспев, защищая херес “Массандру”, пока вы развлекались. Вы целы? Ничего не болит? Врача позвать? У нас как раз один завалялся где-то. И, кажется, ещё дышит по-докторски — спиртовыми парами.
Алексей медленно ощупал всю голову и отказался от предложения. Ничего же не болит.
— А что вчера было-то? Как связан сломанный о меня стул и подозрительный рыжий парик, который благополучно спал со мной всю ночь?
Гость не поднимал глаз, рассматривая пену на крае бокала.
Бармен разразился хохотом, хлопнув обеими ладонями о стойку.
— Вы ничего не помните?
— Ничего.
— Вчера вечером, когда вы дегустировали с директором новый напиток, к нам пришли несколько проезжих цыган, которым наша гостиница отказала в гостеприимстве, и устроили показательную казнь, которая не удалась. Вы смели всех пятерых. Одного завязали занавеской, второго шнуром от неё же, третьего отхлестали… хе-хе-хе, париком директора…
Бармен ржал, вытирая слёзы.
— Ой, как неловко всё получилось, — пробормотал гость, не ощущая раскаяния и оглаживая ещё сырую бороду. Он смущённо покосился на бармена, покрасневшего от хохота и слёз.
— Ха-ха!!! Очень даже ловко вышло, ловко, дорогой Алексей Владимирович! — опроверг раскаяние любитель хереса. — А парик… Ну, парик. Зато, по вашим словам, он неплохо выспался на вашей подушке. Директор, конечно, была разозлена. Но, кажется, она влюбилась в вас…
— Только не это… Прошу прощения, я вспомнил, меня ждут. Мне пора…
— Ага, так внезапно, — продолжал рвать живот от смеха бармен, памятуя, что накануне пьяный гость жаловался, что его никто не ждёт. Нигде. Никогда.
Алексей быстро поднялся и, метнув опасливый взгляд на лестницу, откуда уже раздавался стук каблуков сухой женщины с короткой стрижкой, метнулся на улицу, бросив бармену “спасибо за пиво! Адью, амиго!”.
— Надеюсь, ты ему не рассказывал, как он своей бородой заткнул рот орущему цыгану? — строго спросила директор, поправляя свой изрядно помятый рыжий парик и злобно косясь на бармена.
— Не успел, — развёл руками тот. — Сожалею.
— Не хотела бы я видеть этого человека своим врагом.
— Это уж точно. Ему в таком случае изрядно не поздоровится…
Директор искоса посмотрела на бармена.
— Как он вас уговорил продегустировать новое вино, Альбина Вячеславовна?
— Он весьма убедителен. И никому ни слова про парик. Уволю. Пожизненно уволю. Навсегда. До скончания века будешь работать на дядю, а не на тётю.
— Понял. Ни слова, тётя директор.
Директор продолжала вертеть в руках рыжий, основательно потрёпанный парик, с удовлетворением подумав, что банда цыган больше никогда сюда не вернётся. А Алексей Владимирович, действительно, был весьма убедителен, когда ввалился в её кабинет, долго отплясывал перед ней “Яблочко”, приведя в неописуемый ужас секретаршу своими габаритами и колоритным луком. Его ухоженная, явно очень любимая борода летала по всему кабинету, в финале застряла каким-то нелепым образом в декольте директора, что их обоих впечатлило и крайне удивило.
Альбина вздохнула, вспомнив отчаянно безумные в своём веселье и озорстве большие серые глаза под густыми, очень красивой формы тёмными бровями. Весельчак нечасто заезжал в их гостиницу. Но весь персонал его любил. Правда, побаивались находиться рядом, когда он терял над собой контроль после колоссальных возлияний. К чести этого гостя, стоит добавить, что за десять лет он никогда и никому не сказал ни единого обидного слова. Никогда не ругался, не кричал, не требовал, не дрался без серьёзных причин. Никто не слышал от него нецензурной брани.
Женщина снова вздохнула и прикусила губу, сожалея, что не задержала его, не остановила, не оставила этого великана себе. С другой стороны, два с лишним метра роста и косую сажень в массивных плечах не прокормишь. А сколько шампуня потребуется, чтобы каждый день мыть его шевелюру и бороду?! Непостижимо! Он разорит её!
Покидая зал ресторана, директор заметила тёмное пятно под одним из столов и прыснула в кулак. Носок Алексея Владимировича. Где-то должен быть второй. Главарь банды потратил много времени, чтобы отодрать носки от своего лица, примотанные скотчем дико ржущим гигантом…
Безобидный? Нет. Он совсем не безобидный. Закатать в рулетики с начинкой из чернослива пятерых амбалов с хохотом доктора Зло за семнадцать минут. В этот раз он побил рекорд. Весь персонал засекал время. Нет, не безобидный совсем. Кстати, шеф-повар проиграл пари и должен ей два косаря. Пора пополнить маленький женский кошелёчек деньгами повара.
Она, конечно же, может списать с заработной платы. Но ведь все должны видеть выразительное фиаско шеф-повара, а то не интересно заключать пари. Кстати, шеф опаздывает. Штраф за опоздание. Прелесть.
Настроение разом поднялось, и женщина со счастливой улыбкой вышла на улицу, чтобы найти повод оштрафовать дворника — этот чудесный день нельзя прерывать капитуляцией из-за неуместной доброты, которую пробудил в её сердце чокнутый рыжий байкер в дурацком мотоциклетном шлеме, напоминающем каски немцев времён Второй Мировой Войны.
Ровная дорога почти без встречного транспорта стелилась впереди, сверкая изумрудным кантом мокрой от дождя листвой деревьев. Солнце слепило бы, если б не ретро-очки с металлическими заклёпками по кожаной оправе вокруг линз. Борода весело трепыхалась на ветру. Тихо позвякивали цепи на груди. По могучему плечу обиженно шлёпался мордой стальной череп, подвешенный цепью к воротнику. Ноги со сладким чувством свободно опирались о подножки, когда железный конь летел вперёд, следуя маршруту, выбранному по бумажной карте. Осталось совсем немного — километров триста, а там родной человек, которого Алексей не видел лет десять.
Он давно намеревался съездить в этот далёкий посёлок городского типа, проведать дорогую женщину.
— Рахат лукум моей души, — заулыбался мужчина, поглядывая в зеркало заднего вида на куда-то торопящийся грузовик. Лучше пропустить. За рулём водила явно не спал ночь. Видок у него тот ещё.
Крытая “Газель” обогнала его и долго маячила широкой кармой впереди, портя виды природы и пустой дороги. А Алексей сбавил немного газ, не желая наблюдать грязную машину на умытой дождём дороге и вдыхать выхлопы. Ехал он медленно, слушая “Дорожное радио” до тех пор, пока в желудке не заурчало от голода. Сделать привал и отобедать для него не составляло проблемы — запас пищи был с собой всегда, горелка, вода, кофе.
Его “Харлей” свернул к обочине. Вынув термос и пару бутербродов, Алексей расположился на сыром склоне и, жуя, уставился на горизонт, напротив возникшей радуги. Бескрайние поля, на которых трудится техника, готовясь к посевной. Перпендикулярно шоссе в стороны лучатся берёзовые посадки. Ровненькие. Молочные тела женственных берёз с курчавой шевелюрой так и зовут за собой нежными, ещё клейкими листиками.
Мужчина умилительно втягивал ароматы кофе и родной земли. Смахнул, тронутый красотой, слезу и затянул песню Расторгуева про коня. И с каждым словом голос его набирал силу, летел над полями свободно и легко вместе с жёванными крошками бутерброда. Закрыв глаза и откинувшись на сырую траву, мужчина горланил всё громче и громче, вкладываясь в каждую ноту, каждый звук полностью, без остатка, растворяясь в звучащей в голове мелодии. Всё, закончилась песня, пора в путь. Но так неохота подниматься!
Он открыл глаза и насупился, рассматривая над собой сизую тучу. И долго он тут стоит?
— Хорошо поёте, душевно. Сержант Евстегнеев. Документы, пожалуйста.
Алексей молча поднялся, успев заметить, как инспектор уважительно посторонился. Порывшись в нагрудном кармане, протянул документы и начал тщательно протирать бороду влажной салфеткой, а затем сосредоточенно вычёсывать плевки и крошки мелким гребешком. Запах от неё не очень. Надо бы постирать её.
Инспектор несколько раз проницательно осмотрел мотоцикл и всего Алексея. Однако в его глазах мужчина видел настороженность и недоверие. Он едва сдерживался, чтобы не улыбнуться ему и не рассказать какой-нибудь скабрезный анекдот — уж дюже смурной этот сержант.
— Откройте багажник, Алексей Владимирович, — потребовал инспектор.
Но когда Алексей без желания выполнил его требование, тот быстро отвернулся, позеленев, отдал документы и пожелал хорошего пути. Краска стыда залила лицо Алексея: забыл убрать нестиранные носки! Они там горой Чогори утрамбованы! Ну и вонь… Эх, уехал инспектор, даже поговорить не успел с ним.
Убрав термос и остатки еды, он тщательно собрал волосы на затылке и надел шлем, заправил под горловину футболки бороду. Кто-то говорил, что он так моложе выглядит. Правда, зачем ему это надо? На деле же борода впитывает смог, и быстро превращается в неухоженную паклю. А Алексей очень следил за своей роскошной бородой.
“Харлей” с пробуксовкой сорвался с места, ускоряя окружающий прекрасный мир. Радио что-то вещало, корчась в шизофренических приступах рекламы и прогноза погоды. Лучше бы песни крутили. Впрочем, и во многих песнях тоже хватает своей шизофрении.
Алексей покрутил ручку радио, делая громче. Какой-то мужик орал харшем под визжащие электрогитары. Напоминает драку мартовских котов. Ну, пусть поорёт, может, ему полегчает.
Впереди замаячил борт “Газели”. Да, та самая, которая его опередила. Стоит на обочине. Рядом автомобиль инспектора.
Алексей чуть сбавил скорость, проезжая мимо, и успел заметить, как сержант пытается вытащить водителя грузовичка из кабины и что-то кричит. Не сдержав любопытства, Алексей остановил свой “Харлей” чуть дальше и несколько секунд смотрел в зеркало заднего обзора. Две секунды до того, как сержант попытался взмахнуть ему рукой, и Алексей уже огромными шагами кинулся в его сторону, подхватывая безвольное тело водилы. С первого же взгляда оценил ситуацию — нет дыхания, нет пульса.
— Отойди, Евстегнеев, — Алексей оттолкнул сержанта и, легко ухватив тело, разложил его на проезжей части звездой. Быстро рванул ворот рубашки пострадавшего и принялся делать массаж сердца.
Парень под волосатыми и могучими руками шевельнулся. Ага, хорошо.
— “Скорую” вызывай, сержант. Сообщи об инфаркте. И найди его документы. Они, скорее всего, в машине.
Алексей продолжал осматривать водителя грузовичка. Вот же не повезло парню. На вид лет сорок. Измотанный. Жаль, в таком возрасте…
Бледный инспектор поступил иначе.
— Давайте-ка его в мою машину. Отвезу в ближайшую больницу. “Скорую” можем не дождаться.
Алексей кивнул, аккуратно поднял водителя на руки и уложил на заднее сиденье служебной машины.
— Может, вы со мной поедете? — Инспектор нервно оглядывался на пострадавшего, садясь за руль. — Вдруг, ему опять плохо станет? Без вашей помощи мне не справиться…
— Погнали, — Алексей плюхнулся на пассажирское рядом. Машина отчаянно застонала, но тронулась с места. — Включай “музыку”, сержант. Там дальше городок, много машин будут путаться, а времени у нас в обрез.
— Понял.
Взвыла сирена, и Алексей, пару раз оглянувшись на пострадавшего, спросил:
— Сержант Евстегнеев, как звать-то тебя?
Тот внезапно стушевался, нервно облизнул губы и процедил:
— Акакий. По документам.
Хм. Вот это пошутили родители.
— А в миру как? — Смягчил беседу Алексей.
— Карл.
— Не лучше, но терпимо, — заулыбался бородач. — А я Лёха. Будем знакомы, Карл. А чего имя-то не сменил? Мужик вроде взрослый…
Сержант бросил на него недовольный и обиженный взгляд. Обречён. Видать, мама против.
— Что, мать и бать против?
Евстегнеев едва не влупил по тормозам, бросил уничтожающе:
— Ты тут не матерись, да?
Алексей задумался. Что он не так сказал? “Мать и бать”. Всё. Ничего лишнего.
— Я и не матерился, — растерянно развёл он руками.
Да-а уж. Вот, значит, что заставило Евстегнеева в полицию идти работать — имя.
— А чего один ездишь, Карл?
Инспектор дёрнул раздражённо плечом.
— Напарник в отпуске. Сука, на даче с девчонками оттягивается.
Алексей покивал и философски вскинул мощные брови:
— Сочувствую. Но ты, это, не завидуй. Плохо это. Мы с тобой как-нибудь тоже оттянемся на даче. У меня тётка живёт в селе. Ух, дом у неё огромный. А баня!
Он чмокнул свои пальцы и зацэкал от счастья, прикрывая глаза и улыбаясь. Он не видел, как зло посмотрел на него инспектор. Да кто ж его отпустит-то, когда патрульных по пальцам одной ноги, не имеющей почти пальцев, посчитать можно?
Дальше они ехали молча, каждый размышляя о своей тяжёлой судьбе. Сирена раздражала. Как они, эти все служащие ездят годами с такой скучной и громкой музыкой?
Подстроившись под ритм сирены, Алексей затянул русскую народную песню, горланя во всю силу своих могучих лёгких. Вот это теперь песня, а не вот это всё. Открыв окно со своей стороны, он начал активно размахивать руками, прогоняя с пути спящих в хомутах водил с воплями “чёрный во-о-орон!”. Да как-то никто и не задерживался перед ними, оперативно уступая дорогу с торчащей бородатой башкой в бандане и косухе с шипами на очень больших плечах, не помещающихся в салоне служебной “Лады”.
Влезть-то в такую махонькую машинку он сумел, а вот вытаскиваться пришлось подетально: сначала ногу, потом плечо… Нет, голову, потом плечо, упереться об асфальт всей пятернёй, вывалить торс, вытянуть вторую ногу, растянуться на проезжей части, подметая роскошной бородой улицу и метая грозные взгляды на проезжающих мимо. Благо, сигналить ему никто не решился — бородатый детина в косухе, выползающий у больницы из патрульной полицейской машины явно не повод сигналить, и уж тем более, возмущаться или подавать признаки какого-либо иного возмущения или недовольства.
Страж порядка приплясывал рядом, нервно поглядывая на заднее сиденье.
— Ты, Карл, иди, зови медиков. Пусть каталку тащат, а я пока его проверю и перенесу поближе к приёмному покою, — прорычал Алексей, вытягивая вторую ногу, сидя на асфальте.
— Справишься один?
— А то! Не видишь, уже справляюсь. Документы его не забудь, чтоб время не терять.
— Ок.
“Ноль убитых” — перевёл про себя последнюю реплику инспектора Алексей, расправился и занялся пострадавшим, аккуратно и бережно вынимая бледную, с испуганным взором жертву переработки.
— Ну, ты как?
Алексей нащупал пульс и начал сверять по своим наручным часам. Если не будут растягивать бюрократию, то успеют спасти.
— R. I. P.? Покойся с миром? — Слабо поинтересовался пострадавший, кивнув на татуировку гиганта, считающего его пульс.
— Нет. Это переводится так: R (русская Р) — рыжий: I — просто “и”, а “P” (русская “П”) — это пузатый. “Рыжий и пузатый”. Всё просто. Запомни это и больше никогда не пытайся переводить татуировки незнакомцев. Понял?
— Понял. А что с моей машиной?
— Стоит. — буркнул недовольный пульсом бородач и метнул сердитый взгляд на подоспевших медиков.
— Там молочные продукты для сельского магазина. Пропадёт же.
Пострадавшего увезли, а Алексей повернулся к сержанту и кивнул в сторону его патрульной машины.
— Поехали, дам тебе денег, отгонишь на эвакуаторе мой “Харлей” по адресу, что напишу. И смотри, чтоб ни одной царапины.
Евсегнеев насупился, сел за руль и долго тёр подбородок, пока гигант втискивался рядом.
— Что за надобность возникла?
— У парня молочка пропадёт, если не отвезти по путевому листу. Займусь, отвезу. Адрес или телефон родственников есть? Дай координаты, куда его машину потом отогнать.
— Давай твоего коня лучше ко мне во двор загоню. Так безопасней будет и тебе ближе добираться.
— Давай. Вечером на автобусе приеду, заберу. Но ты не шали с конём. Он чужих не привечает.
Сержант кивнул и вырулил в сторону трассы.
Ехали молча. Без сирены. Тишина раздражала. Каждый думал о своей тяжёлой судьбе.
— Может, музыку?
— Нет.
— Может, радио?
— Нет.
— Может, песню спеть?
— Нет.
— Может, пожрём?
— Давай. Что жрать будем?
— Еду.
До ближайшего придорожного кафе километров десять. Ехали молча. Без сирены. Тишина прерывалась голодным урчанием двух пустых желудков. Каждый думал о своей тяжёлой судьбе.
Неплохо. Четыре большие котлеты в самый раз; пюрешка так себе, на воде, без масла. Порадовал отменный кофе и пять круассанов с разными начинками. Сержант скромно смаковал борщ с сиротливым кусочком говядины и младенческой порцией сметаны.
В зал вошла преклонного возраста женщина и с порога подняла крик на сотрудников:
— Та-ак! А ну, администратора ко мне быстро!
— В чём дело? — удивилась кассир.
— Я у вас ела полчаса назад. Так вы мне вместо борща, рассольник налили! Верните мне деньги!
Кассир вылупила глаза и явно потеряла дар речи. Медленно развела руками и поинтересовалась:
— Так вы и заказывали рассольник, женщина. И благополучно съели его.
— Какая я тебе женщина! — взвилась старушка, топая ногами.
Челюсть кассира медленно подчинялась гравитации, открывая ряд мелких нижних зубков. А бабуля никак не могла угомониться, продолжая кричать и требовать вернуть деньги.
Все сотрудники понимали, что этот скандал, если его не решить прямо сейчас и сиюминутно, может перерасти в большие проблемы с доносами в Роспотребнадзор, полицию, санэпиднадзор, сельскую администрацию, областную администрацию, президенту, батюшке в церкви, патриарху и т.д.
Кассир, метнув взгляд на возникшую из ниоткуда администратора, быстро отсчитала деньги и положила их на стойку, сверля гостью ненавистным взглядом.
Та взяла деньги и, выгнувшись крутой дугой от гордости и чувства справедливого возмездия, двинулась на выход. Споткнулась на пороге, обложила персонал за плохие порожки и исчезла, бросив напоследок:
— Я на вас в суд подам, если опоздаю на рейсовый автобус, лентяи!
— Ты ешь давай, — Карл чуть подтолкнул застывшую в воздухе булочку.
— Не могу больше. Не лезет, — признался Алексей, отложил откусанный круассан.
— Знаешь, думал, таких женщин, как моя бывшая жена, больше нет. А они, вона, ходят по миру, собирают нитки.
Евстегнеев покачал головой и поднялся.
— Поехали. Мне ж ещё твой “Харлей” отгонять. А тебе молочку в село гнать.
Ехали молча. Каждый думал о своей тяжёлой судьбе. И о бане с девчонками.
Это было нечто эпичное. Глядя исподлобья в такие же свирепые, не моргающие, серые, с узким зрачком глаза как у него, Алексей, казалось, вот-вот выплюнет пламя из своих мохнатых ноздрей. Но и оппонентша не уступала ему ни напором, ни габаритами, не упрямством:
— Я сказала, эти творожки брать не буду! — низким, грудным контральто возмущалась приёмщица. — У них срок годности выходит через пятнадцать часов! И верни мне моего водилу, который всегда привозил молочку, хрен рыжий!
Алексей бурлил от негодования. На сколько он понял, нужно сдать в этот магазин всю молочную продукцию, а если от какой-то откажутся, то везти её обратно в город, на базу. Так он не доберётся и до утра к Евстегнееву.
Внезапно он вздохнул и отвёл взгляд, потёр бороду.
— Знаешь, водила твой в больнице с инфарктом. Я байкер. Сам согласился ему помочь.
Женщина перестала считать коробочки с кефиром и подняла голову, выпрямилась и окинула нового водилу спокойным взглядом удава.
— А творожки брать не буду, — снова завела она свою шарманку.
— Позови директора или зама. Быстро, женщина-шмель.
Приёмщица вскинула высокомерно бровь и снова согнулась над ящиками, которые Алексей выгружал на пандус магазина битые пятнадцать минут на своём горбу. Теперь он понимал, отчего с водилой инфаркт случился: женщина-шмель, видать, давит психической массой.
Понаблюдав за необъятным брюшком шмеля, Алексей протиснулся между тазобедренной, мускулистой выпуклостью и стеной, и размашистым шагом рванул в сторону видневшегося кабинета директора. Дверь была приоткрыта, и он ввалился, сорвав рукавом куртки хлипкий косяк. Доска с облупленной краской слетела куда-то в сторону, а над столом вскинулась взлохмаченная химией голова с голубыми “очками” косметики вокруг ядовито-чёрных глаз.
— Вы кто такой?! Что вам надо?
— Водитель. Молочку привёз.
Алексей ухватил на ходу стул, брякнул его рядом со столом и сложил руки перед директором.
— Итак, ваш водитель попал в больницу с инфарктом. Беда случилась с ним прямо на трассе. Еле успели довезти до больницы. И не факт, что выкарабкается, — зло начал он, глядя в чёрные глаза. — Я тут из альтруистских соображений: привёз молочку, которая сдохла бы на стоянке у гайцов. Приёмщице не понравились творожки. Оформите их и продайте мне — я жрать дико хочу. Вопросы есть?
— Нет, — директор поднялась и быстро вышла. В коридоре некоторое время раздавались привычные слуху бывшего мужа звуки: скандалы, визги и злое пыхтение.
Директор вернулась, откинула со лба вспотевшую прядь химических волос и удовлетворённо кивнула:
— Готово. Творожки сейчас вам упакуют. Машину можете оставить здесь, завтра приедет другой водитель…
— Которого ваша приёмщица женщина-шмель тоже до инфаркта доведёт? Ну, уж нет.
Алексей поднялся и двинулся в сторону выхода, но директор остановила его:
— Это не она его доводила, успокойтесь, ради Бога. Сядьте. Чай будете, пока товар принимают?
— Валяйте. Только, чур, с печеньками.
— С творожками, — ухмыльнулась женщина.
За чаем выяснилось, что зовут её Зоя Степановна и живёт она в двух домах от Евстигнеева. А потому было принято решение, что она подвезёт байкера с творожками к месту обитания инспектора.
Ехали молча. Каждый думал о своей нелёгкой судьбе. Радовало отсутствие сирены на машине директора. Но петь Алексей не решился, уловив на лице дамы с голубой боевой раскраской на глазах нежелание слышать ни звука.
Евстегнеев, открыв дверь уставился на восемь огромных коробок и мокрого от пота уставшего байкера.
— Это что?
— Творожки. Забирай, Евстегнеев. Верни мне моего коня, и я поехал, да?
— Мляяяя.
Инспектор побледнел, но вернул ключи от мотоцикла, несмело предложив на ночь комнату из вежливости.
— Не, я в гостиницу.
Алексей двинулся к выходу и остановился.
— В вашем селе-то есть гостиница?
Инспектор в майке-алкоголичке и старых трениках мотнул отрицательно головой и отступил в сторону, приглашая байкера войти в его квартиру.
Оба спали на одной огромной кровати. Разведённый Евстегнеев и разведённый Алексей долго не могли заснуть. Лежали тихо. Каждый думал о своей нелёгкой судьбе.
— Один живёшь?
— Как видишь. Жена ушла два года назад. И мамы не стало.
— Сочувствую. Может, спеть?
— Нет.
— Может, телек посмотрим?
— Нет.
— Может, пожрём?
— Давай. Есть пельмени.
— И творожки, мать их за ногу.
Оба мрачно поплелись на кухню.
Утро выдалось лучше, чем вечер.
После плотного завтрака оба мужика быстро загрузили в служебную “Ладу” восемь коробок творожков.
— Куда ты их? — Алексей выкатил из-под навеса свой Харлей.
— По своим развезу. И в центральное областное управление.
Алексей причмокнул губами, предчувствуя неладное.
— Может, выбросим их?
Карл взвился и бросил на байкера уничижительный взгляд, садясь за руль.
— Столько добра на помойку? Не шути так больше. Бывай, байкер. Надеюсь, ещё свидимся.
— Бывай, Евстегнеев.
И снова поля и раздолья российские радовали одинокого байкера, несущегося навстречу ветру и солнцу. Мысли скопились в голове теплейшие о предстоящей встрече с рахат-лукумом его души. Из горла лилась песня Расторгуева “От Волги до Енисея”, заглушая рёв сверкающего хромом коня. Орал он, конечно, от всей своей широкой и могучей души, не обращая внимания на испуганные рыпания автомобилистов, обгоняющих медленный и вальяжный “Харлей Дэвидсон”. Металлический череп по-прежнему обиженно, с мазохистским упрямством бился мордой о плечо, звеня цепями, а рыжая борода ловила ветер, мелкий сор с радостью и упоением, медленно и неуклонно превращаясь в грязную паклю.
Удивило полное отсутствие на постах и трассе гайцов. Никого! Ни одного инспектора! Во, чудеса!
Помнилось ему, что на этой трассе всегда инспекторы пасли безалаберных водил: прятались в кустах со своими радарами, а потом выскакивали, как черти из табакерок, и начиналась потеха.
Вот, первый радар на треноге. А инспекторов не видать. А, нет! Есть! Один. В кустах сидит, бумага белая туалетная в руках выдала его. Бедняга.
Алексей ехал дальше. Ещё пару инспекторов видел с зелёными лицами. Никто его не останавливал, и он спокойно добрался до заправки, где стоял большой автобус. Пассажиры вышли из транспорта, чтобы размять ноги, а внутри раздавался возмущённый крик:
— Да я на вас в суд подам!
Байкер молча воткнул пистолет в бак и, оплатив заправку, ждал, когда циферки на табло покажут окончания заливки бензина.
Пассажиры автобуса его мало волновали. Все его мысли в этот момент были направлены лишь на тот дом, где проходили его каникулы в детстве. И рахат-лукум души ждал его.
— Дяденька, а ты мотоцикл заправляешь?
Алексей повернулся и увидел клопа лет пяти в коротких шортиках и с пальцами в растаявшем шоколаде.
— Да.
Он достал из багажника влажные салфетки и протянул их мальцу.
— Вытрись, мужики следят за собой.
Мальчишка сноровисто вынул пару салфеток и тщательно стал вытирать сначала лицо, потом руки.
— А ты не мужик, — он вернул упаковку, с бесцеремонным любопытством разглядывая байкера, трогая хром машины пальцами, а потом и вовсе начал тянут заклёпки на штанах Алексея, разглядывая в них своё искажённое отражение.
— Это почему я не мужик? — удивился Алексей, любовно протирая хром после пальцев мальчишки.
— У тебя лицо грязное. А ещё ты на таракана похож.
Глаз байкера задёргался от чувства несправедливости. Он быстро достал салфетки и тоже протёр лицо, поглядывая на мальца чуть обиженно и растерянно.
— Ну, а на таракана-то почему я похож?
— Рыжий, усатый и большой. Я такого таракана большого видел: у него яйцо из попы торчало. Мама сказала, что в нём маленькие тараканчики живут.
— Бе, я ненавижу тараканов! — вырвалось у Алексея. Он аж скривился от отвращения.
— А кого ты любишь? — не унимался мелкий, продолжая елозить пальцами по хрому.
Алексей снова протёр металл, терпеливо и спокойно, но недовольно поглядывая в поисках матери сорванца.
— Девочек люблю, — буркнул он.
— Я тоже девочек люблю! — подпрыгнул клоп и радостно захлопал в ладоши. — У меня в садике есть две невесты! А у тебя, где невесты?
Алексея этот вопрос озадачил. Почесав бороду, медленно ответил, продолжая удалять пятна с хрома:
— В бане.
— Их много у тебя?
— Очень много, — закивал байкер, убивая металлический череп мордой о плечо.
— Тогда я с тобой! Мне тоже нужно много невест! Как тебя зовут, друг?
Друг?! Мелкий полез на мотоцикл под ошарашенным взглядом владельца. Алексей потерял дар речи и только растерянно мычал, разведя руки.
— Ах, вот ты где!
К ним подбежала молодая женщина, схватила мальца на руки и строго спросила:
— И куда ты собрался с незнакомым человеком?!
Она, кажется, только теперь рассмотрела Алексея и с ужасом начала отступать к автобусу, лепеча извинения, которые заглушали истошные вопли мальца:
— В баню!!! К девчонкам!!! Мама!!! Отпусти, я с ним в баню хочу!!!
— Ой, мамочка, — пролепетал покрасневший от страха Алексей. Ещё не хватало, чтобы его обвинили в попытке похищения пацана!
— Простите! — пискнула бледная мать, изворачиваясь ужом, чтобы не уронить своего орущего демона.
Женщина исчезла в утробе автобуса, который сразу тронулся с места и стал удаляться на трассе. На площадке заправочной станции осталась сидеть старушка с двумя чемоданами. Она тихо плакала, прижимая к глазам платок и что-то бормотала, всхлипывая и оглушительно сморкаясь.
Алексей некоторое время с сомнением смотрел на пожилую женщину. Ветер крепчал. Быть дождю к вечеру. А следующий рейсовый автобус будет только через пять часов. Это ей сидеть что ли до вечера?
Бросив по пути салфетки в урну, он двинулся к старушке.
— Вам в Нехеевку?
Старушка перестала плакать и подняла опухшее от слёз лицо. Блин, та самая, что скандал в кафе закатила! И, вероятно, она же поссорилась с водителем в автобусе. Ой, зря к ней подошёл!
Старушка некоторое время рассматривала его одежду: кожаную косуху с черепами и шипами, красную бандану с черепами, обилие цепей на могучей и широкой груди, огненно-рыжую бороду до пояса.
— А у тебя, сынок, машина есть? — с надеждой поинтересовалась она и громоподобно высморкалась в крошечный платочек. — Я заплачу, ты не думай…
— Мотоцикл, — уже с испорченным настроением буркнул Алексей и оглядел небо. И оставлять-то её тут нельзя, и брать с собой хлопотно — ещё скандал закатит по пути из-за рёва двигателя мотоцикла или чего ещё.
Старушка поднялась и посмотрела на его сверкающего коня с сомнением и страхом. А она не байкера боится, а мотоцикла! С ума сойти!
— Поехали сейчас, мадам, а то дождь скоро начнётся, тогда уж точно не успеем добраться до Нехеевки.
— Нет, — старушка капризно поджала губки и отвернулась.
Недолго думая, Алексей поднял старушку, закинул её себе на плечо и, придерживая её одной рукой, подхватил её чемоданчики и двинулся к мотоциклу, зло бубня себе под нос:
— Да что ж вы такие упрямые все девки! Мозгов ни хрена нет, зато пафоса, хоть отбавляй!
Это было странно, но старушка вдруг захихикала, повиснув на плече тряпочкой.
— Давно меня вот так никто не носил, — оживилась она, когда байкер бережно посадил её за руль мотоцикла и сел сзади, заводя двигатель. Чемоданы уже крепко были пристёгнуты к багажнику.
На седую, бедовую головушку Алексей водрузил свой шлеп и лихо застегнул на тощей шейке ремешки.
— Держись крепко, мать, — буркнул он.
Небо действительно темнело, затягивалось тяжёлыми тучами, похожими на высохшую мумию тульского пряника.
Осталось проехать всего двенадцать километров, когда стальной конь внезапно “затроил”, двигатель задёргался, а из выхлопной трубы повалил чёрный дым. Тяга пропала, и Харлей выл от напряжения, но двигался туго, с натяжкой.
— Приехали, — Алексей остановил мотоцикл и чертыхаясь, быстро полез смотреть причину поломки.
Старушка тоже слезла и, достав из своего чемодана термос, налила в крышечку ароматного чаю. Стала тихо стоять в стороне и терпеливо ждать, попивая горячий напиток.
— Игла поплавковой камеры заела, да? — вдруг спросила она.
Алексей удивлённо оглянулся на старушку и кивнул.
— Да, буду ща промывать всё. Придётся бензин весь из бака сливать и фильтровать через тряпку. Бензин на заправке, похоже, говном развели, — с досадой он достал из багажника небольшой набор инструментов. — Хорошо, что у меня канистра есть с нормальным бензином. Авось, дотянем до Нехеевки.
— Хорошо, а я свечи тогда почищу, сынок.
Старушка закатала рукава и принялась помогать ему со знанием дела, время от времени поднося к его губам крышечку от термоса с горячим чаем. А то и бублики пихала ему грязными в отработке и машинных маслах ручонками. Но, ему не привыкать есть пищу со вкусом солярки или бензина.
Вдвоём они на удивление быстро справились, и стальной конь заурчал от удовольствия, прогоняя отфильтрованный бензин, разбавленный с бензином из канистры.
— Во, другое дело!
Старушка вдруг залилась смехом. Да так по-девичьи: легко и задорно.
— Чего это вы? — удивился байкер.
— У тебя колесо в бороде. Глянь, как забавно-то.
Оба рассмеялись. И правда: из бороды колесо торчит, а мотоцикла не видно.
Алексей широко улыбнулся и протянул чумазую руку старушке. Та приняла его огромную лапу с грацией лани, заняла своё место и самостоятельно надела каску, бросая на байкера шаловливый взгляд.
— Может, спеть? — вдруг спросила она.
— Давай!
До Нехеевки ехали, горланя песню Расторгуева “Позови меня тихо по имени” пока не охрипли.
***
Рахат-лукум его души вынесла на подносе салаты и нарезанный хлеб, поставила в центре стола, когда Алексей, Акакий и Генка вывалились красные и счастливо ржущие из бани.
— Сестра моей мамы, тётя Зина — самая любимая женщина! — тихо признался Алексей своим друзьям и хлопнул их по красным плечам. — Айда, песни петь!
— Нет! — замахал руками бывший инспектор.
— Нет! — вторил Геннадий, с ужасом думая, что его сердце после пережитого инфаркта такие развлечения может не выдержать.
— Тогда, пожрать?
— Да!
Трое мужиков быстро расселись за столом под мощной кроной клёна и с аппетитом стали уплетать приготовленные любимой тётей Алексея яства.
— Это кто тут песни не хочет петь?
За калиткой показалась хрупкая фигурка.
— О, баба Настя пришла, — как дитя обрадовался Алексей и кинулся встречать старушку, которую когда-то подвозил на мотоцикле домой.
Тётя Зина, баба Настя, бывший инспектор Акакий-Карл Евстегнеев, Генка-инфактор — как его прозвали после перенесённого инфаркта, — пели Расторгуева, попивая отменный домашний квас.
Алексей мечтательно обернулся к калитке. Там закат. Такой красивый русский закат. Алый. С золотом. С шелестом кудрявых берёз. Там закат, который за ночь превратится в полный надежд рассвет.
Пока байкер думал о своей жизни, Евстегнеев рассказывал за что его уволили из ГИБДД: всё творожки оказались виноваты. Комиссия приехала из райцентра, всё начальство по туалетам нежданно-негаданно попряталось. А всех собак позже спустили, конечно, на Евстегнеева за забродившие в жаркой служебной машине творожки.
Зато теперь Акакий Иванович стал начальником в ЖДСК — ремонтирует железнодорожные составы. Да ещё и женился удачно. Там же, на железнодорожных путях нашёл себе приветливую, да складную даму сердца, которая так ласково называла его по имени, что он и стесняться его перестал, позабыв, что когда-то был Карлом.