Верно ли, что наступил так называемый «новый 1937 год»? Пролистал вчера топ ЖЖ — там во многих постах царило именно такое настроение. Мол, всё, приплыли, «стоны мои льются, как вода, ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне».
Особенно удручающее впечатление на российских интеллигентов произвели следующие факты:
1. Что юный Адам Кадыров на камеру побил арестованного за сожжение Корана из Волгограда, и был после этого многократно награждён в разных автономных республиках России.
2. Что некто в форме на камеру отрезал часть уха у задержанного за теракт в «Крокусе», и никто из важных государственных лиц это даже не осудил.
3. Что одного из задержанных по делу «Крокуса» на камеру пытали электричеством с помощью полевого телефона.
4. Ну, и сама атмосфера, когда за посты в соцсетях с какой-то неправильной позицией по СВО или терактам следует скорое задержание и уголовное дело, и никакие попытки извиниться, покаяться, взять сказанные слова назад не помогают.
Вот всё это интеллигенты и считают «новым 1937 годом». Верно ли это?
Конечно, историк с недоумением пожмёт плечами: ну, при чём тут 1937 год? В огороде бузина, в Киеве дядька. По оценке автора этих строк, в 1937 году, как и во время «культурной революции» в Китае, происходило опосредованное столкновение двух основных классов социалистического общества: рабочего класса и крестьянства (кстати, составлявшего тогда и в СССР, и в Китае большинство). Закончилось это столкновение с немного разными результатами, откуда вытекают и различия дальнейшей истории СССР и КНР: КНР до сих пор есть, а СССР, увы, нет. Но какое это всё имеет отношение к текущим процессам нашей современной истории? Да ни малейшего.
Однако у интеллигенции с тех времён есть идея-фикс: «бояться 1937 года». Острый приступ этой паники имел место, например, в конце 1960-х годов, после отставки Хрущёва и начала процесса писателей Даниэля и Синявского. На самом деле, если судить объективно, то правление Леонида Ильича было гораздо мягче эпохи дорогого Никиты Сергеевича. Количество политзаключённых существенно снизилось, возникла открытая оппозиция (диссиденты), в области литературы и искусства постепенно торжествовал принцип «разрешено всё, что не призывает прямо свергнуть советский строй», казалось бы, живи и радуйся! Но нет, ощущения у интеллигенции были самые апокалипсические, возможно, именно потому, что до 1965 года, в эпоху «оттепели», арест известных писателей вроде Даниэля и Синявского, выглядел невозможным, и вдруг... Как писала Евгения Гинзбург: «Почти десять лет, пока не арестовали Синявского и Даниэля, – я не боялась».
Вот примерно такие же ощущения испытывает либеральная интеллигенция и сейчас. Святые девяностые предстают оазисом свободы, хотя тогда людей расстреливали прямо на улицах, и расстрелять могли практически любого, хотя бы по ошибке, но «я не боялась». Почему? Потому что элитариев-интеллигентов старались не трогать, обходили стороной. Вспоминается, какую невероятную истерику в 1995-м устроили по телевидению, когда был, вопреки этому правилу, убит шоумен Влад Листьев. Все телепрограммы по первому каналу прекратились, шло только трагическое повторение информации, что «Влад Листьев убит». Ельцин промычал тогда перед камерой, что возьмёт это дело под свой личный контроль. Да кто такой был этот Влад Листьев, чем он отличался от тысяч убитых на улицах в те же Святые годы?..
А могли и похитить, и возвращать родственникам по частям, и применять утюги-паяльники, но «я не боялась». А в тюрьмах и лагерях тогда сидело рекордное количество зэков, больше миллиона, уголовные дела лепили, как горячие пирожки на конвейере, на кого угодно, и некоторые из виденных мною зэков (выпущенных на свободу) напоминали живые скелеты, как в фильмах про Освенцим, то есть, попросту говоря, умирали от голода, но «никто не боялся».
Да что ж такое тогда было, что «никто не боялся»? А вот это: «элита» пользовалась правом неприкосновенности. Помню, как в отделении милиции в 1998 году меня посадили в один «обезьянник» с несколькими подростками, задержанными за наркотики. Милицейский дознаватель их хорошенько избил перед этим. Я тоже был задержанным, но мне это не грозило: со мной он обращался предупредительно и изысканно-вежливо. По его понятиям, я принадлежал к «элите», к известным людям, и потому был неприкосновенен. Один из этих задержанных грустно сказал мне: «Видите, как он с вами... не трогает. А с нами хуже, чем с собаками».
Ну, вот, интеллигенцию вполне устраивала эта неприкосновенность. Пусть других мочат, бьют, режут на куски, сажают ни за что, в общем, что хотят, то и делают. Как это блестяще сформулировал один из персонажей Виктора Пелевина: «А там – что Дудаев, что Мудаев, лишь бы лично меня мордой об стол не били». Так оно и было до поры до времени. А теперь... что-то неуловимо изменилось, и ощущение былой безопасности и безнаказанности куда-то пропало.
Правда, границы открыты, и можно свободно уехать. Границы зато закрыты в соседней Украине, которую та же либеральная интеллигенция считает оазисом свободы в духе Святых девяностых. Помилуйте, напрашивается вопрос, но какой же это оазис, если за слова там сажают, а то и вовсе убивают, за границу мужчин не выпускают, а на людей охотятся прямо на улицах? «А, вот не скажите, – ответят вам, – там на кого попало не охотятся, там знают, на кого можно охотиться, а на кого – никак нельзя. Права интеллигенции и вообще элитариев свято соблюдаются, всё тип-топ! Украина – это наша страна! А вот Россия, где всё перемешалось, где статусных интеллигентов больше не ценят и не уважают, где Акунин – сам Акунин! – объявлен иноагентом, где сажают наших людей – больше не наша. Не наша! Вот это и есть тридцать седьмой год, как же вы не понимаете?!»
На такую тираду возразить, конечно, нечего. «Тридцать седьмой год», на языке либеральной интеллигенции, – это не когда кого-то стреляют, кому-то режут ухо, а кого-то сажают. Это когда он, лично он, либеральный интеллигент и «элитарий», не ощущает себя в полной безопасности и безнаказанности при всех обстоятельствах.
Да, этого больше нет. И при таком подходе приходится согласиться: да, «тридцать седьмой год» действительно наступил. :)