Макарьев Калязинский монастырь, 1680 год
Великому господину преосвященнейшему архиепископу Симеону Тверскому и Кашинскому бьют челом богомольцы твои, Калязинского монастыря клирошане, дьякон Дамаск да чернец Боголеп с товарищами.
Жалоба наша на того же Калязинского монастыря архимандрита Гавриила. Живёт он не гораздо порядочно, позабыв страх божий и обет монашеский. Досаждает нам, богомольцам твоим, научает он, архимандрит, плутов пономарей в колокола не вовремя звонить, в доски колотить. И они, плуты пономари, меди с колоколов много иззвонили, железные языки поприломали, три доски исколотили, шесть колотушек избили; днём и ночью звонят, и нам, богомольцам твоим, покою нет.
Да он же, архимандрит, приказал старцу Иору в полночь с дубиною ходить, у сеней в двери колотить, нашу братию будить, и велит всем немедля в церковь ходить. А мы, богомольцы твои, вокруг ведра без порток в одних рубахах по кельям сидим. Не поспеть нам ночью, в девять часов, келейное правило совершить, полведра пивной браги опорожнить, всё от краёв до дна допить, - всё оставляем, из келий вон выбегаем.
Да он же, архимандрит, и казны не бережёт, ладана да свечей много сжёг, а монастырские слуги тешат нрав его: сожгли на уголья четыре овина с рожью. А он, архимандрит, в уголья ладан насыпал... и по церкви ходит да святым иконам кадит, и тем иконы запылил, кадилом закоптил, а церковь задымил; а нам, богомольцам твоим, дымом все очи выело, горло завалило....
Да он же, архимандрит, приехал в Калязин монастырь и начал монастырский чин разорять, старцев-пьяниц всех повыгонял. И дошло до того, что чуть и монастырь не запустил, некому было вперёд и завода заводить, чтобы пива наварить да мёдом подсытить, на оставшиеся деньги вина прикупить, помянуть умерших старцев-пьяниц. И про то разоренье известно стало на Москве; по всем монастырям да по кабакам осмотр учинили и остаток лучших бражников сыскали — подьячего Лукьяна, пьяницу Сулима да с Покровки безграмотного попа Колотилу, для образца их в Калязин прислали, чтобы дела не позабыли, кафтаны бы добрые со своих плеч спустили, чтобы чина монастырского нез абывали, да и своего бы ремесла не скрывали, а прочих бы пить научали.
И наша братия в Калязине, все клирошане, с любовью их, мастеров, старых пИтухов, принимали, вкупе с ними размышляли, как бы государевой казне прибыль дать, а в своей мошне денег не держать. А если б нам, богомольцам твоим, власти не мешали, мы бы ничего не жалели и колокола бы поснимали да в Кашине бы на вино променяли.
Да он же, архимандрит, убыточно живёт, в праздники и в будни на шею нашей братии накладывает большие цепи, да об нас много батогов изломал, плетей порвал, и тем казне немалый убыток причинил, а себе мало прибыли получил.
В прошлом году, государь, весна была красна, пенька выросла крепка, и мы, богомольцы твои, меж собой совет держали, чтоб из той из пеньки верёвки свивать долгие да крепкие, было бы чем из погреба бочки с пивом волочить да по монашеским кельям развозить, было бы чем у сеней двери завалить, чтобы будильщиков в келью не пустить, чтобы не мешал он нам пива попить, без штанов посидеть.
А он, архимандрит, догадался и нашего монашеского челобитья испугался: приказал ту пеньку в верёвки свить, да вчетверо сгибать, да на короткие палки навязывать, и вздумал это плетьми называть, а слугам приказал высоко их подымать да на нашу, богомольцев твоих, спину тяжко опускать. А нас он, архимандрит, учил, стоя почасту, каноны петь, а нам, богомольцам, и лёжа подпевать не поспеть, потому как за плечами тело недужно, а под плетьми лежать душно. А мы, богомольцы твои, по его архимандритову приказу поневоле в церковь идём и по книгам читаем и поём, а зато нам он долго есть не даёт, и заутрени и обедни, государь, всё не евши поём.
Да он же, архимандрит, новый чин завёл: в великий пост земные поклоны класть повелел. А в нашем монашеском уставе не написано того, а указано: утром рано до свету встать за три часа да в чесноковые ступки звонить, а над блюдом со старыми остатками часы говорить, а «блаженны» - над вёдрами в шесть ковшей со вчерашним пивом, а «слава и ныне» - до свету на печь спать поспеть.
Да он же, архимандрит, нам, богомольцам твоим, и всем лучшим и славным людям, бражникам и пьяницам, гоненье творит, - когда есть прикажет, то ставит репу пареную да редьку вяленую, кисель овсяный, щи мартовские, посконную кашу в вязовой плошке, а в братину квас налью да на стол подадут. А нам, богомольцам твоим, то не сладко — редька, да хрен, да чашник Ефрем. А по нашему бы разуму лучше было бы для постных дней: вязига, да икра, да белая рыбица, тельное, да по две тёшки паровых, да сёмга и сиг, да десять стерлядок, да по три пирога, да по два бы блина пшеничных, молочная каша, а кисель бы с патокой, а в братине бы пиво крепкое, мартовское, да мёд, сваренный с патокою.
А у него, архимандрита, и на то не стало разума, - один живёт да хлеб сухой жуёт, мед-то перекис, а он воду пьёт. И мы, богомольцы твои, тому дивимся: мыши с хлеба опухли, а мы с голоду мрём.
И мы его, архимандрита, добру учили, ему говорили: «Если ты, архимандрит, хочешь с нами в Калязине дольше пожить, а себе большую честь получить, так ты бы почаще пиво варил да нашу бы братию поил, пореже б ты в церковь ходил и нас, богомольцев, не томил».
И родом он, архимандрит, ростовец, а нравом — поморец, по уму — холмогорец, а на хлеб-соль — каргаполец. Нас, богомольцев твоих, он не слушает, мало пьёт да больно бьёт, а от похмелья нас поправляет от мётел комлями да ремёнными плетями....
И мы, богомольцы твои, тому крайне дивимся, почему он, архимандрит, по сие время в Калязине живёт, а по-нашему пить не привыкнет и нас бьёт изрядно. И не лучше ли ему от нас, из Калязина, прочь по Волге плыть. А коли лень ему из монастыря до берега дойти, то мы бы его под руки довели или на носилках бы снесли. А у нас охочих не его место много будет; рожь да ячмень на солод пустим, да овсяной бражки поставим, из солода пива наварим, а на деньги вина прикупим; станем крестьянам уроки давать, прикажем им колокола снимать да в Кашин их провожать, на вино там променять. А как мы лихого архимандрита проводим, то другого, доброго, добудем, который бы гораздо к пиву да вину прилежал, в церковь бы пореже ходил, нас бы, богомольцев твоих, вином и пивом почаще поил, а цепями, плетями и ремнями не томил. Тогда-то мы, богомольцы твои, монастырю станем прибыль приносить, в чарки вина наливать, старое пиво допивать, а молодое затирать, а иное на дрожжи наливать. А в церковь тогда пойдём, когда вино да пиво допьём; в колокола не станем звонить, будем в погреб и без звона заходить; ладана да свеч не станем жечь; пиво и вино и с лучиной разопьём, ни угля, ни убытка не будет. В ризницы да в церковь двери запрём и печать в лубки загнём. А крестьян в слободы вышлем и велим им в церковь ходить только с году на год на великий лишь праздник.
Прикажи, государь великий, господин преосвященный, архиепископ Симеон Тверской и Кышинский, ему, архимандриту, счесть колокола и цепи по весу, уголья мерою, доски и колотушки по счёту; и в казне пусть бы дал отчёт.
Смилуйся, государь, чтобы наши виноватыми не были, затем что за него, архимандрита, нам в казну платить нечем; затем что живём мы, клирошане, небогато; только и добра у нас — ложка да плошка. А если ему, архимандриту, перемены не будет, то мы, богомольцы твои, ударим его, архимандрита, обухами и пойдём в другой монастырь. Где пиво да вино найдём, там и жить начнём; а коли там не загуляем, не помедлим, богомольцы твои, то и вновь в Калязине побываем.
Великий господин преосвященный Симеон, архиепископ Тверской и Кашинский, смилуйся, пожалей нас.
В каждой шутке есть доля шутки...