Школьные годы чудесные,
С дружбою, с книгою, с песнею.
Как они быстро летят!
Их не воротишь назад.
(Евгений Долматовский)
Лучше и не скажешь.
За толстеньким Димой потянулось еще с пару десятков ребят, ставших нашими постоянными клиентами. Вырученные деньги мы расходовали весьма экономно: покупали продукты для Толика, новые кассеты, и немного расходовали на мальчишеские развлечения. Оставался еще навар, который копили на выпускные празднества и последние школьные летние каникулы, если так можно назвать промежуток времени между школой и поступлением в институт. Несколько месяцев, где-то до марта, бизнес процветал, а потом вдруг что-то пошло не так. Мы никак не могли понять в чем причина. Дело прояснилось, когда мой сосед по парте Витя Мордвинцев спросил меня:
- Ты еще толкаешь музыку?
- Хочешь записать?
- У меня нет магнитофона, - простодушно признался Витя. - И денег тоже.
- А чего спрашиваешь?
- Просто интересно, - Витя ехидно улыбнулся. - У тебя теперь есть конкурент.
- Не понял! - я насупился.
- Сейчас пол школы пишет у Димы - толстого, - простодушно произнес Витя.
- Откуда ты знаешь? - мне стало немного жарковато.
- Да, все знают!
Я не стал дальше выпытывать у Вити подробности. Главное, появился конкурент, который перехватил дело и сманивает наших клиентов. Надо было прояснить ситуацию. На перемене я разыскал Диму - толстого.
- Ты, говорят, стал продавать музон? - сказал я, стараясь изобразить полнейшее безразличие.
- А чо, нельзя што ли? - огрызнулся Дима.
- И почем сингл? - поинтересовался я.
- По пятнашке, - Дима принял важную позу, засунул руки в карманы и выпятил животик. - По знакомству могу скинуть до двенадцати копеек.
- Не знаю, все зависит от качества, - произнес я с сомнением.
- Пишу у Каца. Отличное кацчество! - Дима расплылся в улыбке.
- Врешь, конечно, - я легонько ткнул пальцем Диму в мягонький животик. - Но меня это не волнует. Главное, не трожь наших клиентов. Понял?
- А то чо? - окрысился Дима.
- А то! - неопределенно пригрозил я, не зная на самом деле, чем напугать Диму.
Я не стал дальше ввязываться в бессмысленные дебаты, а только смерил Диму презрительным взглядом. "Какая же у него противная рожа, - подумал я. - Как это я раньше не замечал!".
Вечером обсудили проблему с Юркой.
- Мы не можем продавать по его ценам, - здраво рассудил Юрка.
- Конечно, мы же еще и Толика прикармливаем, - напомнил я. - Что будем делать?
Мы немного помолчали, изредка поглядывая друг на друга.
- Знаешь, что я подумал, - сказал тихо Юрка. - Год у нас выпускной, надо готовиться к институту. Апрель на носу. Может, завяжем с бизнесом?
Точно такая же мысль давно уже вертелась и в моей голове, но я всё не решался её высказать.
- И то, правда, - согласился я. - Баба с возу, кобыле легче. Вот только Толик опять зачахнет.
- Зато Дима еще больше раздобреет, - Юрка подхватил мой шутейный настрой. - Закон сохранения материи в действии!
Мы рассмеялись и почувствовали, как у нас с плеч свалился тяжелый груз. Все-таки вовремя поржать - великая вещь!
ххх
В августе я успешно сдал вступительные экзамены в Политех. Юрка - в мединститут. Как-то вечером в сентябре встретил на улице нашу бывшую классную даму Зинаиду Петровну. Она жила неподалеку и пригласила меня зайти к ней домой. Хотела поговорить, кто куда поступил из нашего класса. Я согласился. Зинаида Петровна угощала меня чаем, клубничным вареньем и маковыми булочками. Я рассказал про ребят, что знал: Кривой, то есть Захаркин, поступил в строительный, Радкевич - в военное училище, Чернов - в авиационный, мой сосед по парте Витя Мордвинцев устроился сапожником в Дом быта. "Так что в дырявых башмаках ходить не будем", - пошутил я.
Потом Зинаида Петровна поставила кассету с Элвисом Пресли, которую я когда-то ей подарил. Первой была, естественно, "Вернись в Сорренто". Мы слушали и молчали. Я заметил слезы на глазах Зинаиды Петровны.
- Ну, пойду, - я встал из-за стола.
- Конечно, уже поздно, - кивнула головой Зинаида Петровна и подошла ко мне.
Я почувствовал запах её духов, и мне почему-то стало неловко.
- Всегда грустно расставаться со своим классом, который вела последние годы, - Зинаида Петровна слегка приобняла меня. - Ты заходи, Слава, в школу. Не забывай. Ладно?
- Обязательно, обязательно, - я осторожно высвободился из объятий Зинаиды Петровны и сделал шаг назад.
Передо мной стояла хрупкая девушка с точеной фигуркой и грустным некрасивым лицом. Такой я запомнил её на всю жизнь. Больше никогда с Зинаидой Петровной я не встречался. Даже не знаю, жива ли она.
Эпилог
Нынешний октябрь неожиданно обрадовал прощальным теплом в преддверии промозглого ноября. Листопад покрыл золотистым ковром землю, как будто старался опередить первый снег и уберечь её от приближающихся холодов. Люди подставляли лица ласковым солнечным лучам, жмурясь от удовольствия.
В один из таких погожих деньков я прогуливался по Старой набережной. Около речного порта есть небольшой участок пляжа, на котором рядком растут высокие тополя. Я выбрал местечко поудобнее и присел на большой плоский камень под одним из деревьев. Легкий ветерок успокаивающе шуршал в поредевшей кроне тополя, солнце пригревало спину, и я, расслабившись, отдался безмятежному созерцанию.
Цвет воды изменился по сравнению с летом. Она стала прозрачно - желтоватой у берега с плавным переходом в серебристый отлив к середине реки. По Волге изредка проносились катера и моторные лодки, оставляя за собой буруны вспененной воды. Четырехпалубный круизный лайнер медленно развернулся на фарватере и издал усталый протяжный гудок, предупреждая о заходе в порт. Откуда ни возьмись в сопровождении стаи неугомонных чаек показался омик. У меня эти теплоходики всегда вызывали ощущение бесконечности жизни. Из года в год они появлялись весной сразу после окончания ледохода, и исчезали уже перед самым ледоставом. Раскрашены омики были всегда одинаково в бело-голубые цвета и ходили десятки лет по одним и тем же маршрутам. Даже капитаны на них были, по-моему, вечными, как Дункан Маклауд, и все на одно лицо: бравые мужики с улыбчивыми обветренными лицами и повадками командиров армейских взводов.
Я с интересом стал наблюдать за омиком, который сначала лениво тащился вдоль берега, а потом прибавил ход и взял курс на Рождествено*. Российский триколор на корме радостно взвился, поймав струю встречного ветра. А до меня с омика, прорываясь сквозь гвалт чаек, донесся хрустальный голосок поющего мальчика. Я сразу узнал его. Это был Робертино Лоретти. Неаполитанская песня "Вернись в Сорренто" вольготно лилась над Волгой. Омик быстро удалялся и вскоре вовсе исчез из вида. Вместе с ним ушла и песня. Одними губами я почти неслышно прошептал еще с детства хорошо знакомые мне слова: "Torna a Surriento".