Я все время таксистом быть мечтал: интересно же — новые люди, разговоры, а здесь один и тот же текст 400 раз.
Мы с Мишкой Державиным дружим всю жизнь. С ним ведь невозможно поссориться. Он внеконфликтный. Это я зануда и матерщинник, он нет.
В день концерта Михаил Михайлович Державин, помню, потерял голос, хрипел. Как выступать? Полезли в аптечку. Нашли какие-то огромные таблетки, надпись на английском.
Державин обрадовался: «Наверное, от горла». Выпил одну — дыхание сперло, пошла пена.
Я участливо спрашиваю: «Пробивает?» «Ага» — отвечает сквозь слезы и икоту. А пена лезет, все больше и больше. Я полотенцем смахиваю. Сестра Державина потом перевела — пенообразующее противозачаточное. Надо принимать непосредственно перед актом.
Как-то мы были с Театром сатиры на гастролях в Виннице. А под Винницей, в мавзолее, лежит Пирогов, как живой. И вот конец гастролей, все бухие. Нас провожают на вокзале. Отцы города кричат: «Приезжайте к нам еще!» И Толя Папанов кричит в ответ с подножки вагона: «Обязательно приеду. У вас замечательно бальзамируют».
Раньше для покупки «Жигулей», как и подписных изданий, приходилось на протяжении месяца еженощно отмечаться на пустыре под городом Химки. Один прогул – и вылетаешь из списка. Зяма Гердт, Андрюша Миронов и я создали команду для дежурств. Когда выпала моя очередь, и я посмотрел на собравшуюся в Химках публику, то, заподозрив неладное, позвонил Гердту: «Зяма, это не запись на «Жигули». Это перепись евреев!»
Я столько раз бросал курить, но ни к чему хорошему это не привело.
А потом меня навели на замечательного академика, предупредив, что он никого не принимает, но меня откуда-то знает и готов побеседовать.
Я собрал полное собрание сочинений анализов мочи и поехал куда-то в конец шоссе Энтузиастов.
Особняк, тишина, ходят милые кривоногие дамы в пластмассовых халатах. Ковры, огромный кабинет. По стенам благодарственные грамоты от Наполеона, от Петра I, от Навуходоносора…
И сидит академик в золотых очках.
— Сколько вам лет? — говорит.
— Да вот, говорю, четыреста будет.
— Мы, значит, ровесники, я младше вас на год.
Когда он увидел мою папку анализов, взмахнул руками:
— Умоляю, уберите.
Мне это уже понравилось. Заглядывать в досье не стал.
— А что у вас?
Я говорю:
— Во-первых, коленки болят утром.
— А у меня, наоборот, вечером. Что еще?
— Одышка.
— Ну это нормально.
— Я стал быстро уставать.
— Правильно. Я тоже. В нашем возрасте так и должно быть.
И я успокоился. Раз уж академик медицины чувствует себя так же, как и я, то о чем тогда говорить?
На прощание я сказал, что бросил курить.
Он посмотрел на меня через золотые очки:
— Дорогой мой, зачем? В нашем возрасте ничего нельзя менять и ничего нельзя бросать. Доживаем как есть.
Я поцеловал его в грамоты и ушел.
Гений! А если бы он стал читать мою мочу…
Мой отдых – только под нашим кустом и чтобы никого не было. Лица наших комаров мне приятнее. Несколько лет назад меня все же совратили. В последний момент накрылась моя заводь на Валдае, я в панике дал слабину, и меня повезли отдыхать в Черногорию. Чисто, уютно и бессмысленно.
Как и в Швеции. Однажды дети вывезли меня туда на рыбалку.
Мы искали, где бы остановиться, и обнаружили целый архипелаг сдающихся коттеджей. Никаких глухих заборов, колючих проволок. Только правила пользования коттеджем и ключи от дома, висящие на калитках.
Ну это же застрелиться можно от такой жизни! Скукотища! А у нас действительно интересно. Только страшно. Страшно за детей, за внуков, за собак. И немножечко – за себя.
Сегодня я понимаю, как расточительно-безвольно тратил отпущенное мне судьбой время. Как-то Даниил Гранин без всякого пафоса сказал: «Жизнь слишком коротка, чтобы позволить себе быть несчастным».
Я тоже по старости думаю, что надо успевать быть счастливым, добрым и любимым, а не полемизировать по любому поводу, потому что, как яростно ни борись, все равно окажешься на каком-нибудь тихом сельском кладбище.
С возрастом мы всё время преодолеваем разного рода пороки, и, когда, наконец, всё преодолено, образуется огромное количество времени, которое нечем занять. Тут и выручает рыбалка.
Смысл нашей жизни заключался в том, чтобы не потерять себя в определенном узком кругу знакомых, близких, друзей. Этот узкий круг был достаточно широк.
Сатира — это уже не мое, она подразумевает злость. Мне ближе самоирония — спасение от всего, что вокруг.
Эрдман, Шварц — вот близкие мне авторы. У них нет злости, есть грусть и ирония. Волшебник из «Обыкновенного чуда» говорит замечательные слова: «Все будет хорошо, все кончится печально».
Когда знаешь, что все будет хорошо и кончится печально — какая уж тут сатира.
Смеяться нельзя только над идиотизмом: когда человек поглощен какой-то идиотической идеей — его не сдвинешь.
Однажды журналисты спросили, какой у меня самый нелюбимый вопрос. Ответил, что самый нелюбимый: «Как вы относитесь к сегодняшней жизни?» Потому что я к ней уже не отношусь. Я отношусь ко вчерашней и позавчерашней жизни.
Александр Ширвиндт