Я знаю Корнуолл с шестнадцати лет и прожил там тридцать лет, прежде чем переехал сначала во Францию, а затем в Сассекс. Мою связь с ним можно разделить на три фазы. Первую можно назвать фазой восторженного открытия, вторую - зависимостью от солнца и моря, третью - ностальгическим возвращением.
На первом этапе, на своей первой машине, или, точнее, на машине моей матери - одном из самых ранних “Morris Minor”, - а затем на “Wolseley Hornet”, - я ездил по всей стране. Вверх и вниз по крутым холмам, объезжал все бесконечные глухие закутки, узкие улочки с искореженным ветром боярышником, склонившим над нашими головами свои ветви, а также ежевикой и шиповником, цеплявшимся за нас, когда мы проезжали мимо. Я пересекал насквозь серые маленькие деревушки, покрытые шрамами оврагов вересковые пустоши с мерцающим вдалеке морем. И все гулял и гулял по скалам и почти пустым пляжам, которые еще не знали своего будущего.
«Бунгало-экзема»*, как назвал ее Артур Квиллер-Коуч, только началась. Когда ремонтировали главные дороги, что случалось редко, поверх старого покрытия на несколько дюймов с каждой стороны наносили новый слой гудрона, уже, чем предыдущий, так что через некоторое время образовывался крутой развал, и две машины, едущие друг другу навстречу по идеально прямой дороге, боролись за лидерство до последней минуты, после чего каждая из них неохотно скользила одним колесом вниз по склону, чтобы избежать столкновения. Белые линии и «кошачьи глаза»**, конечно, были тогда неизвестны, как и знаки "главная дорога впереди" и другие удобства, которые делают дороги удивительно безопасными даже в эти напряженные времена. У меня был дядя, который ежегодно приезжал с севера и, по его словам, взял за правило быстро пересекать перекресток, потому что так у тебя меньше шансов быть сбитым. И он умер своей смертью, в своей постели.
Коровы, бродившие по дорогам сами по себе, не считая времени дойки, представляли опасность, как и лошади, свиньи, собаки и овцы. Хотя автомобили были здесь обычным явлением, никто на самом деле не брал их в расчет в преимущественно сельскохозяйственной стране; и в любом случае, это было их заботой – следить за дорогой.
В первые недели вождения я старался с предельной осторожностью пробираться сквозь стада коров, которых собирались доить. Одна прошла прямо передо мной. Я нажал на тормоза, но они не были отрегулированы с момента доставки автомобиля и не сработали – и корова уселась на переднюю часть машины. Фермера это не обеспокоило, как и корову, и машина не пострадала. По крайней мере, я так думал, пока не приехал домой в темноте и не обнаружил, что фары косили.
Фаза "радостного открытия" длилась, должно быть, восемь или девять лет; она совпала с моими ранними писательскими годами. Всегда было что-то новое, куда можно было сходить, или что-то знакомое нам, но новое для наших друзей, которые приезжали к нам летом. Я стал получать своего рода собственническое удовольствие не только от красоты пещер и скал, но и от легенд и историй Корнуолла.
Однажды я проезжал через Ньюквей – великолепные пляжи, если только вам удастся не обращать внимания на город – по прибрежной дороге к Уотергейт-Бэй, Ступеням Бедрузан и дальше. В те дни трейлеров не существовало, разве что в качестве домов цыган и работников бродячих цирков, и, хотя там присутствовала небольшая россыпь новых зданий, этого было недостаточно, чтобы изуродовать пейзаж так, как сейчас. Прибрежная дорога была постоянно перегорожена воротами. Водителя автомобиля принуждали выйти, открыть, а потом закрыть их. Бедрузан имеет один из лучших видов в Корнуолле: десять миль потрясающих скалистых пейзажей и тысячи миль воды; вы смотрите на туманный край мира, лишенный земли отсюда и до Аляски. Вы можете, если захотите, спуститься к пустынным пляжам по сотне крутых ступенек. Я никогда не чувствовал себя дома в Бедрузане, никогда не чувствовал себя комфортно или безопасно. Скалы слишком высоки и отвесны; пляжи существуют словно по чьей-то милости; уже при следующем приливе они будут затоплены, и не будет сухого песка, куда можно было бы ступить. Купание еще более опасно, чем где-либо на северном побережье. И скалы, хотя большинство из них стояли тысячелетия, как известно, могли обрушиться. Конечно, в наши дни многие дети играют на песке. Это лишь моё личное ощущение.
Недалеко от Бедрузана, резко контрастируя с ним, находится лесистая долина Ланхерн с ее деревней Мауган-ин-Пайдар, церковью тринадцатого века с прекрасной расписной ширмой и старинной елизаветинской усадьбой Ланхерн по соседству, когда-то бывшей домом великой семьи Арунделлов, но в течение последних 190 лет являвшаяся монастырем кармелитов. Вы можете войти в часовню и поразмышлять о многих знаменитых именах, которые прошли по страницам истории Корнуолла, и которых сейчас уже нет: Киллигрю, Бассеты, Рескаймеры, Росскарроки, Моханы, Кортни, Трелони. И среди них не было никого более важного, более выдающегося, более вездесущего, чем Арунделлы - из Ланхерна, Трерайса, Толверна, Мендарвы, Тренгвайнтона. Двадцать из них были высшими шерифами Корнуолла. Один защищал замок Пенденнис для короля. И все же, как сказал сэр Хамфри Дэви еще в начале девятнадцатого века: "великий поток Арунделлов Корнуолла, в конце концов, как некая могучая река, начал теряться среди песков, приближаясь к океанскому берегу". Хотя из-за постоянных смешанных браков они, должно быть, оставили свою кровь почти во всех еще сохранившихся дворянских и землевладельческих семьях, их имя и поместье полностью исчезли из Корнуолла. В регистре Св. Эрме от 1725г. записано крещение некоего Чарльза, сына Ричарда Арунделла, "поденщика". Сохранились лишь старый дом, церковь и прекрасная долина.
Другой путь, идущий в совершенно противоположном направлении, состоял в том, чтобы отправиться на полуостров Роузленд. Он назван соответствующим образом, хотя пуристы говорят, что Роузленд — это просто корнуоллское название мыса, который расположен на восточном берегу реки Фал и выходит на оживленный порт Фалмут. Рядом с Сент-Мавс, который претендует - не знаю, насколько справедливо в отличие от Пензанса - на самый теплый климат в Британии, есть Сент-Джаст-ин-Роузленд: церковь мечты, датируемая 1261 годом, и достойное мечты церковное кладбище, спускающееся по склону холма к маленькому приливному ручью внизу. Смерть для меня всегда только уродлива, но, конечно, никто не мог бы пожелать более спокойного и милого места для отдыха, чем те немногие счастливчики, которые покоятся на этом кладбище. Его молчание всегда благотворно. Вода скользит там без единого звука, кроме случайного крика птицы; цветы вдоль дорожек перемежаются гранитными камнями с подходящими цитатами из Библии. Мне сказали, что в разгар туристического ажиотажа даже эта тихая гавань теперь почти полностью оккупирована, но я благодарен, что никогда не видел ее такой. Для меня она всегда была убежищем мира и спокойствия, где я размышлял о прошедших днях.
Когда я впервые увидел церковь, её возглавлял свирепого вида, но на самом деле доброжелательный старый настоятель с белой бородой, который неожиданно, когда вы проходили мимо, спускался с какой-нибудь лестницы, с которой он осматривал церковный водосток, и цитировал вам Исайю: “...красоту вместо пепла, масло радости вместо скорби и одежду славы вместо духа отчаяния. И назовут их дубами праведности, насажденными Господом, чтобы явить Его славу” (прим. переводчика: https://bible.by/verse/23/61/3/).
Увы, в конце концов он потерял жену, а дом приходского священника требовал больше ухода, чем он мог обеспечить даже с помощью миссис Сандерс, приходящей домработницы. Поэтому старший священник предложил ему назначить молодого викария, предпочтительно женатого, чтобы пара жила с ним в доме, а молодая жена могла бы управляться с хозяйством. Это было согласовано, и вскоре прибыли викарий с супругой. Они были женаты всего три месяца и сразу же привязались к старику, ухаживали за ним. Но через несколько недель молодая женщина начала нервничать. Она была убеждена, что в доме викария водятся привидения, и стала бояться темных коридоров, гулких комнат, сырого холода дома, когда наступила осень и длинные ночи стали еще длиннее. Она поговорила об этом с мужем, но он, естественно, отверг ее причудливые идеи.
Их собственная спальня - широкая, обшитая панелями комната, - казалась ей самой тревожной. Занавески, казалось, хлопали, мебель скрипела. Она приставала к мужу, чтобы спросить старого священника, не имеет ли эта комната или даже весь дом какой-либо репутации места, где водятся привидения, но он не желал ничего слушать, и ей это не нравилось. Намеки, брошенные на вечерах по шитью и тому подобных мероприятиях, не вызвали никакого отклика у ее прихожан.
Затем однажды глубокой ночью она проснулась с убеждением, что в спальне кто-то или что-то есть. Она слышала ровное дыхание мужа рядом с собой, но был и другой звук, другое присутствие в комнате и рядом с ней. Затем женщина услышала вздох. На несколько секунд она застыла, как будто ее сердце вот-вот остановится, но через некоторое время собрала всё своё мужество и протянула руку к стулу, стоявшему рядом с кроватью с ее стороны. Дрожащей рукой она дотронулась до деревянной спинки, пошарила вокруг: там ничего не было, совсем ничего. Все это было каким-то ужасным кошмаром. Облегчение росло, она позволила своей руке медленно опуститься на сиденье стула, и сиденье стула было теплым.
Это правдивая история, поэтому я не буду пытаться ее приукрашивать, но на следующий день викарий, разбуженный истеричной женой, сидел за своим столом, задаваясь вопросом, какую причину он мог бы указать епископу для подачи заявления о переводе после столь короткого пребывания на службе. В комнату вошла миссис Сандерс с тряпкой, но, увидев его за столом, приготовилась снова удалиться. Викарий, сильно встревоженный и впервые серьезно отнёсшийся к страхам своей жены, решил рассказать об этом домработнице. Миссис Сандерс улыбнулась: "Благослови вас Господь, сэр, вы не думаете о том, что ректор ужасно одинок с тех пор, как умерла миссис? Когда он просыпается посреди ночи и не может снова уснуть, то часто приходит и сидит в вашей спальне ради компании”.
Викарий не стал просить о смене священника, но купил ключ для спальни.
